Враг моего врага (СИ) - Громм Гриша - Страница 60

Дверь цеха распахивается.

Щеглов собственной персоной. Без маски, без охраны — один, в расстёгнутом пальто, с перекошенным лицом. Брови подлетают сами собой. Вот так встреча. Нет, я, конечно, ожидал, что губернатор водит шашни с Султаном, но чтобы так открыть?

Галстук съехал набок, волосы растрёпаны. Павел Андреевич выглядит так, будто не спал трое суток.

— Где Султан⁈ — орёт он с порога. — Мне нужен Султан! Немедленно!

Белая маска поднимается. Один из людей у стены делает шаг к губернатору, кладёт руку ему на плечо — Щеглов дёргается, сбрасывает.

— Не трогай меня! Я не буду разговаривать с шестёрками! Султан! Я знаю, что ты здесь!

— Успокойтесь, — белая маска говорит ровно, но в искажённом голосе слышится напряжение. — Вы нарушаете протокол. Здесь не место для…

— К чёрту протокол! — Щеглов хватает стул и швыряет его в стену. — На меня подали в суд! Из Петербурга приехала комиссия! Мой адвокат расторг договор! Ты обещал, что этого не будет!

Сижу тихо, опустив голову. Крот в такой ситуации забился бы в угол — и я делаю то же самое, отодвигаюсь к стене, стараясь не привлекать внимания. Но глаза не опускаю. Наблюдаю.

Итак — Щеглов знает о Султане. Не просто знает — требует встречи. Значит, они работают вместе. Или работали. Пазл складывается.

— Я же говорил! — продолжает губернатор, меряя цех шагами. — Надо было взять этого щенка в долю! Затянуть поглубже, повесить на него пару грязных сделок и сдать тайной полиции! А вы — нет, мы справимся, мы его уберём! И что теперь⁈ Он жив, здоров и топит меня!

Замираю. «Взять щенка в долю» — это про меня. Сто процентов. И Щеглов знает о предложении, которое я делал Султану через посредников. А это значит — Султан передал ему мои слова. Они общаются напрямую.

Может, Щеглов и есть Султан? Смотрю на него — красный, потный, трясущиеся руки. Нет. Султан — это тот, кто прячется годами, кто управляет сетью, не оставляя следов.

А этот — истеричка, которая при первом давлении прибежала сюда без маски, светя лицом перед всеми присутствующими. Султан не допустил бы такой глупости. Белая маска обходит стол и берёт Щеглова за локоть.

— Вам нужно уехать, — говорит маска. — Сейчас. Вас здесь не было. Вы понимаете?

— Я понимаю, что ты меня кинул, Сипин! — шипит Щеглов, но уже тише. Запал кончается, а ещё Щеглов знает, кто носит белую маску. — Если я упаду — потяну за собой всех. Запомни это.

— Никто никуда не упадёт. Уезжайте и ждите. Решение будет.

Щеглова выводят. Слышу, как хлопает дверь машины, потом — рёв мотора. Белая маска поворачивается ко мне. Секунду мне кажется, что он смотрит слишком пристально, но у маски нет глаз — невозможно понять.

— Конверт, — напоминает он. — Иди отсюда. Ты ничего не видел.

Беру конверт и выхожу молча, даже не оглядываюсь. Дохожу до машины, сажусь за руль и еду. Только когда база скрывается за поворотом, сдираю маску. Лицо под ней мокрое от пота.

Через два километра — Кабанский в машине на обочине. Мигаю фарами, он заводится и едет следом.

Останавливаемся только в городе. Давид пересаживается ко мне.

— Ну?

— Щеглов в связке с Султаном. И сейчас он в панике — будет искать выход.

— Сдаст?

— Обязательно сдаст. Пойдёт на сделку со следствием. Вопрос к кому он побежит первым. Если к тайной полиции — мы потеряем рычаг. Нужно опередить.

— Как?

— Пересмешников усилит давление. Завтра утром — ходатайство об аресте активов. Щеглов дёрнется, и в этот момент мы предложим ему поговорить. Не через суд — лично.

— Опасная игра.

— А когда было иначе?

Пазл складывается, а план собирается сам собой.

Конверт, который передал предположительно Сипин, вскрываю уже в поместье, в кабинете. Внутри — одна записка, почерк незнакомый. Адрес в Севастополе и дата — через пять дней.

Хм. Новое задание для Крота. Убираю в сейф, думаю, пригодится.

Следующие три дня превращаются в хаос, а город гудит.

Пересмешников подал иск утром, а к обеду «Крымский вестник» вышел с передовицей: «Губернатор Щеглов — насильник и мошенник?». Ларин постарался — заголовок жирный, с вопросительным знаком для приличия, но внутри — факты, цифры, имена.

К вечеру подтянулись столичные издания. «Петербургские ведомости» перепечатали материал с пометкой «по данным южных корреспондентов», а это значит, что наверху заметили.

Из Петербурга прибыла ревизионная комиссия — шесть человек в серых шинелях, с полномочиями проверять любую бумажку в губернской администрации.

Щеглов заперся в кабинете и не выходит уже двое суток. Его пресс-секретарь бормочет журналистам что-то про «клевету» и «политически мотивированную атаку», но выглядит при этом так, будто ему в ботинки насыпали битого стекла.

Я наблюдаю за происходящим из поместья. Евграфыч приносит сводки каждые два часа. Машина запущена, и остановить её уже нельзя.

Но мне нужно больше.

Следующие дни проходят в режиме контролируемого хаоса. Пересмешников работает как швейная машинка — каждое утро новое ходатайство, новый запрос, новое давление. Только всё это не имеет веса, и Щеглов продолжает огрызаться и пока не под стражей.

Начинаю думать, что Пересмешников-старший имеет в этом деле свои виды, раз тянет, либо есть что-то ещё. Надо разобраться, но у меня всё равно есть на что надавить и продвинуть дело без юридического сопровождения Анатолия Гавриловича.

Ревизоры из Петербурга уже перевернули половину архива губернской канцелярии и нашли «системные нарушения» — формулировка обтекаемая, но все понимают, что за ней стоит. Тем более Оленька постаралась, чтобы архивы проверяли очень тщательно, ведь именно там во время своей стажировки она нашла немало важной информации.

Кто знает, сколько ещё скелетов там похоронено.

Щеглов пытается дать пресс-конференцию — её срывают журналисты, которые задают вопросы не по сценарию. Ларин сидит в первом ряду с перевязанным боком и улыбается, разнося в пух и прах потуги губернатора. Красавчик.

К концу недели губернатор отстранён от должности «до выяснения обстоятельств». Временным назначен его заместитель — серая мышь по фамилии Заречный, который боится собственной тени и подписывает всё, что ему кладут на стол.

Но он там ненадолго, граф Котов, как и обещал, подыскивает кандидатуру на пост губернатора и помогает топить Щеглова.

А я — готовлюсь к свадьбе.

Тридцать первого декабря — символично. Наша часовня на холме — белые стены, всюду символика нашего бога. Гостей — человек двадцать. Кабанский в качестве шафера, Иришка с Цыпой, Котов со всей семьёй и даже с детьми, Евграфыч — при полном параде. Алиса постоянно промакивает глаза платочком и тепло улыбается.

Оля в белом. Платье простое — без десяти метров шлейфа или другой вычурной ерунды. Кружево на плечах, тонкий пояс. Волосы собраны наверх, в них — веточка с мелкими белыми цветами. Она красивая до одури, и когда регистратор задаёт мне вопрос, я отвечаю «да» прежде, чем тот договаривает.

Потом — ужин в поместье. Длинный стол в большой гостиной, свечи, шампанское. Без речей, не хочу раздувать из нашей свадьбы представление. Не это главное, а то, что мы вместе, несмотря ни на что.

Кабанский поднимает тост: «За графа и графиню Скорпионовых — и за то, чтобы их враги давились собственной желчью». Все смеются. Оля качает головой, но бокал поднимает.

К полуночи гости разъезжаются. Евграфыч закрывает двери за последним экипажем и поворачивается ко мне.

— Ваше сиятельство, позвольте поздравить отдельно. Ваша матушка была бы рада такому выбору. Ольга Дмитриевна — хорошая и преданная спутница.

— Спасибо, Евграфыч. Иди спать.

— Уже иду. Завтрак к девяти?

— Имей совесть, у меня первая брачная ночь. К одиннадцати, не раньше, — смеюсь и поднимаюсь к супруге.

Оля сидит на кровати, уже в ночной рубашке, расплетает волосы. Веточка лежит на тумбочке. Жена смотрит на меня, и уголки губ дрожат.

— Ну вот, — говорит. — Графиня Скорпионова. Непривычно…