Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз - Страница 16

– Почему плохой?

– Очень уж привлекательный. Половину детей украли только затем, чтобы получить то, что на них надето. Бродяги и им подобные готовы рискнуть ради голубого шелка, но не ради коричневого полотняного передника. Каштановые кудри, – добавил Дженкинс, тряся головой, – тоже очень заманчивы. Я знал детей, которых возвращали домой обритыми. Какие-нибудь украшения, сэр?

– К счастью, только маленькая цепочка с крестом. Совсем маленькая, она стоит сущие гроши, Дженкинс.

Полицейский задрал нос – не надменно, просто такая уж у него была привычка.

– Для вас гроши, сэр, вы можете такие хоть каждый день покупать, но для профессионала-похитителя – лакомый кусочек. Крест был из коралла или какого-нибудь другого камня?

– Маленький золотой крестик и тоненькая цепочка. И их можно увидеть, только если снять с нее плащ. Ох, я забыл про плащ, белый, из шерсти ламы, кажется, так про него говорили. Она собиралась на детский праздник.

Еще несколько вопросов и ответов, большинство из которых Дженкинс записал. Афиши будут напечатаны и развешены, и наутро объявлена награда, если до этого времени Лина не найдется. Мы выслушали это и ушли, больше в участке делать было нечего.

– Тод, может, лучше бы Дженкинс пошел искать ее, рассказал бы всем о пропаже, вместо того чтобы все это записывать?

– Джонни, если мы сегодня ее не отыщем, я сойду с ума, – вот и все, что ответил Тод.

Широко шагая, он пошел вниз по Ольстер-стрит; не бежал, но шел очень быстро.

– Куда ты теперь? – спросил я.

– Буду бродить по горам и долам, пока не найду цыганский табор. Если ты устал, Джонни, можешь идти домой.

До самого полицейского участка я не чувствовал усталости. Я был слишком взволнован. Теперь она обрушилась на меня, но я не собирался сдаваться и ответил Тоду, что останусь с ним.

– Хорошо, Джонни.

Прежде чем мы покинули Ольстер, нам попался Бадд, земельный агент. Он выходил из трактира на углу. Уже сгущались сумерки. Тод перехватил его.

– Бадд, вы всегда все знаете обо всех закоулках и потайных тропах, может, видели какой-нибудь цыганский табор между поместьем и Ольстером?

По своим делам земельного агента Бадд много где бывал, даже в самом захолустье.

– Цыганский табор? – повторил он, уставившись на нас обоих. – Насколько мне известно, сейчас здесь нет ни одного. Весной большой табор имел наглость осесть на землях маркиза…

– Ох, это я знаю, – перебил его Тод. – Теперь ничего подобного нет?

– Я видел одну жалкую палатку вверх по дороге в Кук-хилл, – ответил Бадд. – Это могли быть цыгане или странствующие лудильщики. Кто бы это ни был, они не стоят внимания.

Тод напрягся как пружина.

– Где? – только и спросил он.

Бадд объяснил, и Тод пулей помчался прочь, а я – вслед за ним.

Если вам знаком Ольстер или вы бывали в Рагли либо где-то рядом, то должны знать длинную зеленую аллею, ведущую в Кук-хилл. Ветви деревьев заслоняют свет, так что на ней темно, и по всей длине дорога идет в гору. Мы прошли по этому пути – Тод впереди, я за ним, – поднялись на вершину и повернули в том направлении, в котором, по словам Бадда, стояла палатка.

Нельзя сказать, что было темно, летние ночи никогда не бывают темными, а на западе яркие лучи света мерцали сквозь деревья. На опушке леса, в небольшой низине, мы увидели палатку, совсем крошечную, словно перевернутая воронка. Из нее доносились какие-то звуки, и Тод прижал палец к губам, пока мы слушали. Но мы были слишком далеко, и, сняв ботинки, Тод начал подкрадываться ближе.

В палатке кто-то словно выл от боли. И хотя все чувства Тода, казалось, омертвели и он не мог мыслить достаточно ясно, все-таки, должно быть, сразу понял, что ни Лина, ни другой ребенок того же возраста не мог издавать подобных звуков. В этот вой вплетались слова, произносимые женским голосом с ужасным акцентом, почти неразборчивые, и звучали они невероятно печально.

– Еще немного! Еще немного, Корри, и он бы вернулся! Ты должна была позволить нам! О-ох, если бы ты подождала еще чуть-чуть!

Она говорила не в точности так, как я написал, я не знаю, как это вообще можно записать: половину слов мы просто угадывали. Вновь побледнев, Тод надел ботинки и откинул полог палатки.

Никогда прежде я не видел ничего подобного и, думаю, никогда больше не увижу. Примерно на фут от земли возвышался помост, густо устланный темно-зеленым камышом, формой и размером он напоминал могильную плиту. Маленький ребенок возраста Лины лежал на помосте, накрытый белой тканью, что едва касалась столь же белого застывшего лица. Ярко пылающий и дымящий факел был воткнут в землю и освещал всю эту сцену. Личико казалось абсолютно белым еще и потому, что при жизни оно было смуглым. Мертвое лицо кого-нибудь из нас выглядело бы не так страшно, как цыганское. Контраст между бледным лицом, одеждой ребенка и зеленой постелью из камыша, на которой он лежал, был поразительным. Молодая женщина, тоже смуглая и достаточно красивая для того, чтобы привлечь к себе внимание на ярмарке, стояла на коленях, подняв руки к небу. На одном из ее пальцев было безвкусное кольцо, такие продают пенсов за шесть, оно сверкало в свете факела. Тод подскочил к мертвой малышке и смотрел на нее добрых пять минут. Я думаю, он сперва решил, что это Лина.

– Кто это? – спросил он.

– Моя умершая дочь, – ответила женщина. – Она почила, так и не дождавшись своего отца!

Но Тод мог думать только о Лине. Он огляделся вокруг.

– А еще дети здесь есть?

Словно в ответ на его слова из угла поднялась куча тряпок и заныла. Это был мальчик лет семи, наше появление разбудило его. Женщина опустилась на землю и посмотрела на нас.

– Мы потеряли ребенка, маленькую девочку, – объяснил Тод. – Я думал, ее могли привести сюда или она заблудилась.

– Я потеряла мою девочку, – сказала женщина. – Смерть забрала ее.

С нами она говорила куда более внятно, чем когда была одна.

– Да, но наша малышка пропала, потерялась где-то на улице! Вы ничего не видели? Не слышали?

– Я не могла ничего ни видеть, ни слышать, мастер. Я была здесь, в палатке, одна. Если бы кто-нибудь пришел мне на помощь, Корри сейчас была бы жива. Но у меня не было ничего, кроме воды, которой я весь день смачивала ей губы.

– Что с ней случилось? – спросил Тод, наконец убедившись, что Лины здесь нет.

– Она давно болела, все хуже с тех пор, как луна стала прибывать. Болезнь началась летом, и силы стали покидать ее. Джек тоже заболел. Он не мог пойти за помощью, и у нас ничего не было.

Джек, как мы поняли, был ее мужем. А под помощью она подразумевала еду или деньги, чтобы купить ее.

– Вчера он весь день просидел, вырезая вертела, руки его так ослабели, что он едва мог сделать это. Сказал, возможно, продаст их хоть за несколько пенсов, и ушел утром, чтобы попытаться принести домой хоть немного еды.

– Тод, – прошептал я, – надеюсь, бессердечная Молли…

– Придержи язык, Джонни! – резко оборвал он меня. – Джек – это ваш муж? – спросил у женщины.

– Да, и отец моих детей.

– Джек бы не стал воровать ребенка, не так ли? – нерешительно промолвил Тод.

Женщина посмотрела на него, словно не понимая, о чем он говорит.

– Воровать ребенка, мастер? Зачем?

– Не знаю, – ответил Тод. – Я думал, он так поступил и привел ребенка сюда.

Еще один удивленный взгляд.

– Мы не можем прокормить собственных, зачем нам нужны чужие дети?

– Ну, Джек стучался в наш дом, чтобы продать вертелы, и сразу после этого пропала моя маленькая сестра. Я до сих пор ищу ее.

– Этот дом далеко отсюда?

– Несколько миль.

– Тогда Джек упал от слабости где-нибудь на дороге и не может вернуться назад.

Уткнувшись головой в колени, она начала рыдать и стонать. Ребенок – тот, что был жив, – принялся вопить, иначе это назвать нельзя, и тянуть зеленый камыш.

– Он знал, что Корри больна и слаба, когда уходил. Он бы уже вернулся назад, если бы силы не оставили его, хотя мог не подумать, что она умрет. Тише, тише, Дор, – добавила женщина, обращаясь к мальчику.