Наследник пепельного клана (СИ) - Любимов Андрей - Страница 4

Конечно, знака уже не было.

Подкладка была чистой. Словно никакого сокола с рассечёнными перьями там никогда не существовало.

Только тонкая серая крошка на ткани.

Алексей почувствовал, как внутри поднимается холод, уже не магический. Обычный человеческий холод понимания.

Значит, дар не просто ударил. Он показал.

Показал то, что другим видеть нельзя.

И это было опаснее самого покушения.

— Сударь, — осторожно произнёс офицер, — вам нужно сесть. Вы белее мела.

— Я не упаду.

Он всё-таки сел. Не потому, что согласился, а потому что ноги в какой-то момент решили за него.

Ему подали воду. Кто-то пытался осмотреть рану. Кто-то спорил с чиновниками. Над головами гудел низкий, тревожный гомон. Но Алексей почти не слышал.

Он смотрел на герб над алтарём.

Старое бронзовое пламя, почерневшее от времени и копоти. Под ним — девиз рода, ещё различимый в выбитых буквах:

Из пепла — к имени.

Раньше эта фраза казалась ему гордой чепухой предков, которые слишком любили красивые слова. Теперь она стояла перед ним как приговор.

Или как обещание.

Рядом остановился Дмитрий Ратский.

Не слишком близко. Умно. Так подходят к раненому зверю, который уже успел укусить.

— Сегодня вы удивили всех, — сказал он негромко.

— Вас это огорчает?

— Напротив. Мне всегда было скучно смотреть, как хоронят слабых.

Алексей поднял на него глаза.

— А сильных?

Дмитрий чуть улыбнулся.

— Сильных интереснее добивать.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Алексей проводил его взглядом, пока фигура Ратского не растворилась в суете у выхода. Затем снова перевёл взгляд на мёртвых наёмников, уже накрытых тёмной тканью.

Сокол с тремя рассечёнными перьями.

Великий клан Воронцовых.

Не догадка. Не слух. Он видел знак так ясно, словно кто-то поднёс его к самым глазам.

Значит, один из великих кланов уже сделал ход.

И теперь оставалось только понять, кто именно хотел стереть Пепельных с лица земли — и почему Алексей Пепельный пережил то, чего пережить был не должен.

В часовне пахло ладаном, ядом и пеплом.

Его род, как выяснилось, был ещё недостаточно мёртв.

Глава 2

Дом, который хотели стереть

К вечеру небо осело ещё ниже, и дорога к старой усадьбе Пепельных тонула в ранних сумерках, будто само пространство не хотело подпускать к ней живых. Экипаж, на котором Алексея вывезли от часовни, давно отпустили: он не собирался везти за собой лишние глаза. Последние полверсты пришлось пройти пешком — по колее, залитой серой водой, мимо покосившихся каменных столбов, на которых когда-то стояли родовые фонари.

Фонари были разбиты.

Цепи сняты.

Бронзовые навершия с гербовыми языками пламени исчезли.

Даже здесь всё подчистили не по бедности. По умыслу.

Алексей остановился у ржавых ворот, взялся за кованую створку и толкнул её плечом. Металл застонал. Створка пошла внутрь нехотя, словно обиженный старик, которого разбудили без просьбы.

За воротами открывался парк. Когда-то здесь росли редкие лиственницы, серебристые и высокие, а между ними тянулись гравийные дорожки, газоны, зеркальные пруды и беседки с бронзовой резьбой. Теперь дорожки заросли жёсткой бурой травой, пруд затянуло тёмной коркой льда и прошлогодней ряской, а беседка у южной аллеи стояла без крыши, с голыми чёрными стропилами, похожими на рёбра.

Усадьба поднималась в глубине парка тяжёлой, полуослепшей громадой.

Центральный корпус из тёмного камня, два боковых крыла, колоннада, широкая парадная лестница. Левая башенка лишилась купола. В двух верхних окнах вместо стёкол чернела пустота. Крыло со стороны бывшей оранжереи было закрыто досками. Над карнизом ещё угадывались лепные элементы родового пламени, но часть их отбили молотками. Аккуратно. Не спеша. С ненавистью, выдержанной во времени.

Алексей стоял и смотрел.

Семь лет назад он уезжал отсюда ночью, почти в горячке, с бинтами под рубашкой, под чужим именем, через чёрный ход, пока на северном флигеле ещё чадил пожар. Тогда ему казалось, что хуже уже не будет.

Он ошибался.

Хуже — это когда дом не разрушен до конца. Когда его оставляют стоять нарочно, как наказание. Как доказательство того, что тебя можно было стереть — и почему-то оставили кусок, чтобы другим было на что смотреть.

Рука под рукавом ныла всё сильнее. Яд не убил его сразу, но и отступать не собирался. Жар гулял под кожей у локтя, оттуда расходился к плечу и обратно в кисть. Временами пальцы словно запаздывали за мыслью. Под рёбрами, там, где днём распахнулся пепельный дар, теперь жил тяжёлый, тлеющий дискомфорт — как будто внутри положили несколько горячих углей и велели не двигаться резко.

Он сжал пальцы на кольце.

Серебро было холодным.

Хорошо.

Значит, хотя бы это пока не пыталось сжечь его изнутри.

Он поднялся по лестнице. Под сапогами трещал тонкий лёд. Дубовые двери усадьбы были закрыты на внутренний засов — признак почти издевательский: у тех, у кого ничего не осталось, всё равно сохранилась привычка запираться.

Алексей поднял руку и постучал.

Стук ушёл в глубину дома и там утонул. Никакого движения.

Он постучал ещё раз — сильнее.

За дверью что-то брякнуло, потом донеслось тяжёлое шарканье. Кто-то шёл медленно, как человек, привыкший сначала слушать, а потом уже открывать. Задвижка с внутренней стороны двинулась со скрипом. Дверь приоткрылась на ладонь.

В щели блеснул один глаз.

— Кого ещё несёт на ночь глядя?.. — донёсся хриплый женский голос и оборвался.

Глаз расширился.

Дверь распахнулась шире.

На пороге стояла Марфа Егоровна.

Когда-то она управляла домом с такой властью, с какой некоторые министры не управляют департаментами. Высокая, сухая, с прямой спиной, тяжёлым подбородком и привычкой смотреть на любого, включая покойного главу рода, как на человека, который может ошибиться и должен быть готов выслушать об этом внятно и по делу. Теперь она стала меньше — будто время сдавило её с боков, — но глаза остались прежними. Серые, жёсткие, внимательные.

Несколько секунд она просто смотрела на него.

Потом сжала рот так, что побелели губы.

— Живой, — сказала она тихо.

Это не был вопрос.

— Пока да, — ответил Алексей.

Марфа Егоровна шагнула в сторону.

— Заходи. Пока я не решила, что это горячечный бред.

Он переступил порог, и дверь сразу закрылась за спиной, отрезая сырой ветер. Внутри пахло холодным деревом, золой, лекарственными травами и старой пылью. Широкий вестибюль тонул в полумраке. Из четырёх люстр горела только одна — и то не полностью, а через три лампы из двенадцати. Полированный мрамор пола потускнел, лестничные перила утратили блеск, на стенах с портретами остались прямоугольные следы там, где раньше висели семейные полотна.

Пустые места выглядели хуже развалин.

— Почему темно? — спросил Алексей.

— Потому что топливо денег стоит, — отрезала Марфа Егоровна. — Потому что служки в городе берут впятеро дороже, когда слышат, чей это дом. Потому что с осени у нас выбивает северный контур, а мастера дважды исчезали по дороге сюда. Потому что половина проводки выгнила, а вторая половина украдена ещё до прошлого Рождества. Хватит пока причин?

— Хватит.

Она наконец посмотрела на его левую руку и окаменела.

— Это кровь?

— Не вся моя.

— Замечательно. Значит, остальное ещё можно починить. Снимай сюртук.

— Сначала скажи, кто в доме.

— Я, — сухо ответила Марфа Егоровна. — Ещё Клим. И девочка в архивной комнате.

— Какая девочка?

— Та, которая уже третий месяц копается в старых бумагах и не хочет уезжать, хотя дважды предлагали. Сначала я думала, что дура. Потом — что шпионка. Теперь думаю, что и то и другое вместе, только в полезной пропорции.

Алексей чуть повёл бровью.

— Имя?

— Вера Ланская.