Наследник пепельного клана (СИ) - Любимов Андрей - Страница 30

Он поставил стакан на стол.

— Я не сорвусь, — сказал Алексей.

— Сегодня? — спросил Клим.

— Вообще.

Клим усмехнулся без радости.

— Красивое слово. Очень мужское. И почти всегда временное.

Тишина затянулась.

За стеной хлопнула дверь. Где-то дальше по дому Марфа, видимо, распоряжением велела греть воду и готовить чистую ткань для похорон. Усадьба жила своим тяжёлым внутренним ритмом, и в этом было что-то почти милосердное: даже когда тебе хочется убивать, дом всё равно требует керосина, полотна и порядка.

Вера первой разложила следующий лист.

— Есть ещё кое-что, — сказала она. — Пока вы срывали расчёт Ратским, Академия прислала пакет внутренних ограничений. Подпись полковника и правового отдела. Вы обязаны вернуться к ночи. Иначе условный допуск может быть пересмотрен в пользу надзора.

— Прекрасно.

— Нет, как раз очень плохо. Потому что если вы сейчас решите остаться здесь и действовать напрямую, вы выпадете из Академии в тот момент, когда она вам нужна.

— А если я вернусь, Ратские решат, что удар проглочен.

— Нет, — сказала Вера. — Если вы вернётесь и при этом ответите умно, они решат, что удар только начинается.

Марфа Егоровна посмотрела на неё с интересом.

— Продолжай.

Вера поправила очки.

— После расчётной палаты Ратские уже не могут считать Пепельных пустым именем. Но сейчас они уверены в одном: что вас можно дёрнуть за кровь и заставить ответить слишком быстро, слишком грубо и слишком лично. Убийство Федота — именно об этом. Не только боль. Приманка.

Алексей ничего не сказал.

Потому что снова — попала точно.

— Если мы ответим ножом или внезапным исчезновением кого-нибудь из их людей, — продолжила она, — мы подтвердим всё, что им нужно о вас рассказать. Нестабильная линия. Опасный наследник. Военный аспект в плохих руках. И Академия сама отдаст вас надзору.

— А если не ответим? — спросил Клим.

— Ответим, — сказал Алексей раньше неё. — Но не так, как они рассчитывают.

Он сам услышал, насколько чуждо спокойно звучит его голос. И понял: это не спокойствие. Это то состояние, когда ярость перестаёт рваться из груди и начинает работать как холодный мотор.

Марфа Егоровна сощурилась.

— Ну?

— Ратские ударили по дому через страх и кровь, — сказал он. — Значит, мы бьём по дому через деньги и репутацию ещё глубже. Не один сорванный подряд. Цепочку. Нужна сделка, где им больно не только сейчас, но и потом.

Гринёва уже увезли, но оставленные им копии всё ещё лежали на столе. Вера быстро перелистнула папку.

— Есть ещё один след, — сказала она. — Я смотрела его днём, но не успела обсудить. После послепожарного перераспределения часть ваших служебных аварийных модулей ушла не только в дочернюю мастерскую Ратских. Небольшой пакет через промежуточную контору перевели в совместный резервный фонд учебных поставок.

— Учебных? — переспросил Клим.

— Для Имперской академии, — сказала Вера. — Старые контурные кассеты, тренировочные стабилизаторы, блоки разметки. По документам — списанное имущество, перепроданное легально после выкупа. Но если копнуть, видно, что часть этого «списанного» шла из складов Пепельных без полной переоценки.

Алексей медленно поднял голову.

Академия.

Вот и ещё одна нить.

— Значит, Ратские сидят в академических поставках? — спросил он.

— Не напрямую, — ответила Вера. — Через подрядный дом «Сивер и Ланц», а тот уже работает на учебные блоки. Но если доказать, что исходный пакет был введён в цепь с нарушением или через украденный служебный остаток, можно устроить им не просто скандал. Можно сорвать доверие к их учебному фонду.

Клим хмыкнул.

— Вот это уже вкусно.

— Недостаточно, — сказал Алексей. — Мне нужен укус, после которого они поймут, что за Федота платят не один раз.

— Тогда надо не просто копать, — сказала Вера. — Надо выводить наружу того, кто это подпишет. Человека, которому выгодно не тонуть вместе с Ратскими.

Марфа Егоровна налила себе.

— У нас есть такой?

Алексей вспомнил светлые глаза, старый герб, вежливую жёсткость.

— Возможно.

— Оболенский? — сразу спросила Вера.

Он посмотрел на неё.

— Вы тоже об этом подумали.

— Потому что он слишком быстро предложил защиту. Такие люди не вкладываются без вторичного интереса. Если у Ратских в академических поставках грязный хвост, Оболенским это может быть выгодно.

Клим сплюнул в сторону окна.

— Терпеть не могу, когда хорошие мысли завязаны на князьях.

— У нас всё завязано на князьях, — сухо сказала Марфа Егоровна. — Даже дрова иногда.

Алексей встал.

— Я возвращаюсь в Академию.

Клим тоже поднялся.

— Я с тобой.

— Нет.

— Не начинай.

— Мне нужен ты здесь. С домом. С похоронами. С людьми. И с тем, чтобы найти, кто ещё кормился рядом с Егором. Если я заберу тебя в Академию, Ратские выиграют второй раз за вечер.

Клим смотрел тяжело.

— А если тебя там дожмут?

— Тогда мне всё равно нужно быть там, а не здесь.

— Ненавижу, когда ты прав, — буркнул старый вассал.

— Нет, — сказала Марфа Егоровна. — Ты ненавидишь, когда он похож на отца.

Это повисло между ними, как узкий нож.

Никто не ответил.

Похороны Федота назначили на следующее утро.

Ночью тело оставили в холодной комнате у восточного крыла, под лампой, с чистой простынёй и двумя свечами. Старик-отец ушёл не сразу. Перед уходом подошёл к Алексею и сказал:

— Не мсти за него красиво. Мсти так, чтоб было понятно, зачем человек умер.

И ушёл.

Эти слова остались с Алексеем, пока он поднимался на второй этаж за документами, пока спускался снова, пока натягивал перчатки, пока Вера собирала папки в портфель для возвращения в Академию. Они остались с ним даже тогда, когда Марфа Егоровна вдруг остановила его у самой двери.

— Подожди, — сказала она.

Он повернулся.

Она держала в руках не бумагу и не оружие.

Шарф. Тёмный, старый, мужской. Когда-то принадлежал отцу.

— Возьми, — сказала Марфа Егоровна.

— Зачем?

— Потому что на тебе опять то лицо, с которым мужчины уходят делать очень важные ошибки. А у этого шарфа дурная привычка напоминать, что шея у человека одна.

Он хотел отказаться.

Не из упрямства. Из той неловкости, которую иногда вызывают вещи сильнее оружия.

Но не отказался.

Взял.

Ткань пахла холодом шкафа и слабо — табаком, которого в доме давно не было.

Вера наблюдала молча.

И только когда они уже сидели в карете и усадьба осталась позади, сказала:

— Это было почти нежно.

— Не привыкайте. Она потом сама от этого страдает.

— Не она одна.

Он посмотрел на неё.

— Что?

Вера поправила очки и отвернулась к окну.

— Ничего.

Нет, не ничего.

Он услышал это по тону. По той самой осторожной мягкости, которую Вера обычно душила в себе ещё на вдохе. Она тянула его не к слабости — это было бы слишком просто и пошло, — а к человечности. К тем вещам, которые не позволяют силе быстро стать единственным языком.

И это раздражало.

И спасало.

А в памяти, против воли, уже жила другая — Елена Ратская, сидящая на краю стола в академической комнате, с этим её сухим интересом, с опасной честностью, с почти хищной готовностью смотреть не на то, кем он был, а на то, во что может превратиться.

Одна тянула назад, к человеку.

Другая — вперёд, к власти и цене.

Очень вовремя для мужчины, у которого под рёбрами вместо равновесия завёлся древний военный протокол.

В Академии их встретили без радости.

Дежурный у ворот увидел отметку времени, подпись возврата и сразу вызвал внутреннего куратора. Значит, за ними действительно следили. Алексей едва успел сдать пальто в секторе, когда в коридоре западного крыла его уже ждал Троицкий.

Тот стоял у окна, как будто прирос к камню ещё при постройке здания.

— Вы вернулись, — сказал он.