Хозяин Волшебной Лавки (СИ) - Розин Юрий - Страница 21

— Елизавета, — сказал я. — Котов — ваш внук. Сын вашего сына. Он вырос с этой картиной. Он ходил мимо неё каждый день. Он продаёт её не по прихоти, а потому что нуждается в деньгах. Если бы мог — оставил бы.

Глаза вернулись ко мне. Выражение не изменилось. Злость, обида, и под ними читалась боль. Та, что приходит, когда тебя бросают. Я видел это выражение на многих живых лицах.

— Давайте я предложу несколько вариантов, — сказал я. — Моргните «да» на тот, который вас устроит.

Елизавета моргнула. Согласие.

— Первый вариант: Котов отменяет продажу. Картина остаётся здесь.

Да. Быстрое, жадное.

— К сожалению, этот вариант не зависит от меня. Котову нужны деньги, и он вправе распоряжаться своим имуществом, так что его мы оставим на крайний случай. Второй вариант: мы запечатаем ваше сознание внутри картины. Вы уснёте, как спали раньше. Новый владелец не пострадает.

Два моргания. Яростных. Значит, нет.

— Третий: мы перенесём ваше сознание в другой предмет. Что-нибудь, что останется в этом доме. Картину продадут, но вы никуда не денетесь.

Елизавета замерла. Впервые за весь разговор лицо на портрете дрогнуло целиком — не отдельные черты, а всё сразу, как рябь по воде. Потом — одно моргание. Медленное, осторожное, с вопросом в глазах.

Я обернулся к Асе.

— Это вообще возможно? Перенести сознание из картины в другой предмет?

[Да. И это как раз по части Аси. Колдовство и привязки душ — её специальность.]

Ася подняла брови. Потом прикусила губу, задумалась.

— Привязка к новому носителю… Да, я могу. Но мне нужен ритуальный инвентарь из лавки. Свечи, мел, медный проводник, несколько якорных точек.

— И черепа? — хмыкнул я.

— И черепа, — фыркнула она. — Мне нужно вернуться в лавку и собрать всё.

— Иди. Я подожду здесь.

Ася встала, посмотрела на картину. Елизавета посмотрела на неё в ответ — без злости, скорее с любопытством.

— Странная ты штука, — тихо сказала Ася картине.

Елизавета моргнула. Один раз.

Ася хмыкнула и вышла.

Мы остались вдвоём.

Точнее — втроём, если считать Лавку, но она молчала.

— Пока мы ждём, — сказал я картине, — может, расскажете мне о себе?

Она моргнула. Да.

Рассказ через моргания — процедура небыстрая. Я задавал вопросы, она отвечала «да» или «нет», и по крупицам, как мозаику из двух цветов, я собирал историю.

Елизавета Дмитриевна в юности жила на Весенней улице — той самой, где стояла квартира Воронова, — в доме рядом с семьёй Курилиных. Курилин — Алексей, художник — был её другом детства. Они росли вместе, бегали по набережным, он рисовал её с тринадцати лет.

Любила ли она Курилина? Одно моргание. Тихое.

Он знал? Да.

Он любил её? Да.

Почему не поженились? На этот вопрос Елизавета не ответила — просто закрыла глаза и не открывала их секунд десять. Я понял, что спрашивать не стоит.

Она вышла замуж за деда Котова — человека состоятельного и порядочного. Курилин написал её портрет перед свадьбой. Последняя работа, прежде чем он уехал из Грозова. Подарил жениху на свадьбу.

Подарил портрет любимой женщины — её будущему мужу. На свадьбу.

Я сидел на стуле перед картиной в чужой квартире, в чужом мире, в чужом теле, и чувствовал, как горло стягивает тем особенным ощущением, которое появляется, когда слышишь историю, слишком похожую на настоящую.

Курилин вложил в этот портрет всё, что у него было. Не магию — он не был магом. Любовь. И любовь оказалась достаточно сильной, чтобы холст и краска получили обрывок сознания. Не сознание Курилина — сознание его чувства к Елизавете.

А Елизавета — настоящая, живая — прожила жизнь с другим человеком. Состарилась. Умерла. И только портрет остался — молодой, с тёмными волосами и тяжёлыми веками, смотрящий со стены на жизнь семьи, к которой был привязан.

— Мне жаль, — сказал я.

Это были не те слова, которые я обычно говорил. Но других у меня не нашлось.

Елизавета внимательно посмотрела на меня. Потом её лицо изменилось. Злость ушла. Усталость тоже. Нарисованные губы на холсте, покрытом кракелюрами — дрогнули и раздвинулись в улыбке. Широкой, открытой, совсем молодой.

А потом губы шевельнулись. Беззвучно, но разборчиво.

«Спасибо».

У меня в горле по-прежнему стоял ком. Но я кивнул.

Ася вернулась через час с небольшим, с холщовой сумкой через плечо, из которой торчали свечи, моток бечёвки и угол чего-то деревянного.

— Всё нашла? — спросил я.

— Всё.

Она принялась выгружать содержимое сумки на стол Котова: четыре свечи из тёмного воска, мелок в медной оправе, моток медной проволоки, связку каких-то сухих трав, перевязанных ниткой, и три животных черепа.

Ася работала быстро и сосредоточенно. Мелком она начертила на полу перед картиной круг, на этот раз ровный. Внутри круга — ещё один, поменьше. Между ними вывела символы, которые я не мог прочитать, но которые ложились на дерево паркета с тихим шипением, оставляя чуть дымящийся след. Свечи расставила по четырём сторонам. Черепа же поставила треугольником внутри малого круга.

Руки у неё были умелые. Даже странно, что тот ритуал, что она организовала, когда я только очнулся, был таким поверхностным и смазанным.

Я поймал себя на мысли, что впервые вижу Асю за работой, в которой она была профи. И зрелище было достойное.

[Она хороша. Не говори ей, а то загордится. Хотя… нет, скажи. Пусть знает, что я оценила.]

Я решил сказать об этом позже — сейчас не время.

— Готово, — сказала Ася, поднявшись с колен. На лбу у неё блестела полоска пота. — Осталось выбрать носитель.

— Носитель?

— Предмет, в который мы переместим сознание. Подойдёт что угодно из этого дома. Желательно что-то, к чему Елизавета привязана, так сцепка будет крепче. Но в принципе годится любая вещь.

Она оглядела кабинет.

— Вот, например. — Ася указала на письменный стол. На его углу, рядом с чернильным пятном, стоял чайник. Фарфоровый, белый, с синим рисунком — цветы и птицы, стандартный узор. — Чайник подойдёт. Он в доме давно, судя по потёртостям, и его точно не продадут.

Елизавета на портрете посмотрела на чайник. Её рот раскрылся.

Крик был беззвучным — ни одного звука не вышло из холста. Но лицо Елизаветы исказилось так, что у меня по спине прошёл холодок.

В следующую секунду с громким хлопком, разбрызгав по сторонам остатки чая и шрапнель из фарфора, чайник на столе взорвался.

Глава 9

Осколки ещё не долетели до пола, когда Ася выбросила перед собой ладонь и синий полупрозрачный щит из чистой энергии вспыхнул в воздухе, прикрывая нас обоих. Два крупных осколка щёлкнули по нему и упали. Мелкие лишь застучали дробью.

— Проклятая тварь! — Ася отступила на шаг, второй рукой уже формируя у пальцев что-то фиолетовое и недружелюбное. — Я же говорила! Я говорила, что нельзя просто сидеть и болтать с картиной! Надо было сразу барьерный контур ставить, а потом уже разговаривать!

Елизавета на портрете тяжело дышала, губы сжаты, глаза горели. Но она не смотрела на Асю. Она смотрела на останки чайника, словно это была дохлая крысу.

— Убери руку, — сказал я Асе.

— Что⁈

— Руку. Убери. Фиолетовую штуку — тоже, — отчеканил я.

— Она только что взорвала чайник!

— Чайник ей не понравился. Только и всего. — Я поднял ладонь и провёл пальцем по щеке. На подушечке осталась тонкая красная полоска, поскольку один осколок всё-таки задел. Мелочь. — Елизавета, я правильно понял? Вам не подходит чайник?

Одно моргание. Да.

— Видишь? — я повернулся к Асе. — Это не нападение. Рецензия.

Ася убрала фиолетовое, но щит держала ещё секунд десять, прежде чем погасить и его. Отошла.

— Хорошо, — сказал я, повернувшись обратно к портрету. — Чайник не подходит. Давайте подберём что-нибудь другое. Вон та статуэтка на полке?