Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1520

Цветы. Был ноябрь. Но в оранжерее отца выросли очень красивые розово-белые гвоздики, набег на которые я совершил, пока родители смотрели девятичасовые новости. Я упаковал свою добычу в фольгу и аккуратно положил на учебники в своем портфеле.

В эту судьбоносную пятницу отец дал мне два фунта после завтрака и сказал как следует повеселиться. В то время деньги в нашем доме были чувствительной темой. Папин бухгалтер, Чертов Падди Кери (это было единственное ругательство, которое я слышал от отца), год назад присвоил наши деньги. Отец был вне себя. Нам было запрещено кому-то об этом рассказывать. Бухгалтер был близким другом – во всяком случае, так думал папа. Несколько больших клиентов Кери серьезно прогорели, и эти истории постоянно мелькали в СМИ. Но пока что имя моего отца публично не упоминалось. Он чудовищно из-за этого переживал; его приводило в ужас, что Падди Кери его обдурил и что он больше не сможет обеспечивать моей матери стиль жизни, к которому она привыкла. У нас целый год стояли крики, хлопанья дверьми и разговоры о затягивании поясов. Так что получить от отца два фунта, даже не спрашивая, было максимально неожиданно. Я подумал, что теперь мог бы купить магазинных цветов, но поскольку у меня уже были свои, это была бы бесполезная трата. Я сомневался, на что стоит потратить эти деньги.

К тому времени, как в школе прозвенел последний звонок, я уже умирал от предвкушения. Сама мысль об альтернативе обычному пятничному ритуалу – домашняя работа, ужин, просмотр «Бонанзы» и «Придурков из Хаззарда»[8] по телевизору в одиночестве, потом девятичасовых новостей и ток-шоу с мамой, перекус и сон – невероятно будоражила. Папа по пятницам обычно ужинал и выпивал с коллегами. Маме не нравилось выходить в свет, и она постоянно была дома. Но этим утром папа особенно упирал на то, что раз уж я иду гулять, то он вечером останется дома с мамой. Значение этих заявлений станет понятным гораздо позже, когда в нашу дверь постучит полиция. А в тот момент для меня это значило только то, что я уже не смогу отвертеться от встречи с Хелен. Потребуется слишком много объяснений, и будет невыносимо видеть разочарование отца.

Наконец я стоял на пороге дома Хелен. Он располагался в жилом квартале с общественной зеленой лужайкой перед домами. Мне стало интересно, каково это – почти каждый день видеть соседей, снующих туда-сюда. Деревянная калитка вяло висела на одной петле, белая краска облупилась. Отец бы никогда не допустил, чтобы Авалон пришел в такой упадок: все сломанное или поврежденное сразу заменялось или латалось, вне зависимости от наших меняющихся обстоятельств. Для него внешний вид имел значение. Я решил, что родители Хелен более безалаберные. У них не было длинной подъездной дорожки и большой территории, как у нас, только небольшой садик перед домом и засыпанная гравием площадка для автомобиля. Которого на ней не было.

Я очень удивился, когда Хелен открыла дверь. Мы оба только вернулись из школы, но она нашла время переодеться, завить волосы (ее прямые шелковистые волосы были единственным, что мне на самом деле в ней нравилось) и нанести макияж. Помада была темно-бордового цвета и отпечаталась на зубах. Черные, похожие на кожаные джинсы недостаточно облегали ее тощие ноги, чтобы достичь, как я предполагал, желаемого эффекта (Сэнди из «Бриолина»). Хелен выглядела как настоящая взрослая. Я сразу оказался в уязвимой позиции. В своем тесном форменном блейзере я, как ни печально, по-прежнему оставался школьником.

– И-извини, – промямлил я, – я не успел переодеться…

Но Хелен была ужасно рада меня видеть.

– Заходи!

Она встретила меня даже слишком восторженно. Боялась, что я не приду?

Дом провонял сигаретным дымом и был перегружен цветочными узорами. Половики, занавески, обивка, скатерти, ковры, подушки, обои… Я как будто попал в ботанический сад. А еще повсюду были нацарапаны слова – на стенах, на зеркалах. На всех горизонтальных поверхностях лежали стопки бумаг и книги самых разных размеров и видов.

– А, да, моя мама поэтесса, – сказала Хелен в качестве объяснения. – Она уехала на ночь, а мои младшие братья у тети Грейси, так что дом в нашем распоряжении.

Эта информация была озвучена равнодушно, но многозначительно. Никто не мог помешать тому, что должно было произойти. Судя по настрою Хелен, как минимум поцелуй точно должен был произойти.

– А твой папа на работе? – спросил я не без некоторой надежды.

– Папа? Я много лет его не видела.

Я ждал, когда же начнется Поцелуй.

– Можно поужинать – у меня есть пиццы, которые просто надо закинуть в духовку. Но они совсем маленькие. Сколько ты хочешь?

Она извлекла пакет с замороженными дисками из морозилки. Я хотел четыре. Нет, пять.

– Две, пожалуйста, – сказал я. Я был в курсе, что некоторых мой аппетит очень веселит, и все еще помнил об обещанном торте ее мамы, хотя меня слегка беспокоило, что его нигде не видно.

– Съешь три, – сказала Хелен, – они совсем маленькие.

Я сразу к ней потеплел, а она разорвала целлофан зубами.

– Тебе нравится джин?

– А что, мама разрешает тебе пить?

– Она не расстроится, если не узнает.

Хелен налила нам выпить. Я вспомнил про гвоздики в своем ранце, который оставил у дверей. Я собирался подарить их сразу. А теперь было похоже, что момент упущен. Раз уж мы пили джин, Поцелуй был неминуем, значит, потребность в цветах отпадала.

Я заглотил джин с тоником, который она мне налила. Поморщился от резкого вкуса. Теперь я понимал, почему родители так потягивали алкогольные напитки. Тем не менее я быстро расправился еще с двумя джинами с тоником подряд.

Ужин, как мне показалось, прошел достаточно мило, хотя я понимал, что съел четыре пиццы, оставив Хелен всего одну. Помню, как уточнил по поводу торта ее мамы, и с трудом скрыл разочарование, увидев перед собой лишь тонкий ломтик обычного бисквита на тарелке в цветочек. Хелен налила нам еще джина. Когда начался Поцелуй, это было очень приятно. Мы вроде как придвинулись друг к другу на диване в гостиной. Она погладила мое бедро. Я не уверен, кто именно начал, но были и зубы, и язык, и сосущие и чавкающие звуки.

Признаюсь, я быстро возбудился. От Хелен это не ускользнуло, и она предложила пойти в спальню. Я замешкался. Я не планировал СЕКС. Разумеется, нижнее белье у меня было свежее (у мамы на этот счет было строго), но я был уверен, что секс предполагает обнажение, а даже в пьяном состоянии не был готов демонстрировать свои жировые отложения. В школе я никогда этого не делал. Я регулярно подделывал записки физкультурнику от мамы, что у меня болят колени. Мои колени так бы не болели, не носи они такой тяжелый груз.

После еще одного быстрого коктейля мы пошли наверх. По лестнице я шел спотыкаясь, а потом решил, что будет забавно перепрыгнуть последние несколько ступенек. На этом этапе мы уже помирали со смеху, и было просто уморительно, когда я грохнулся и подвернул левую ногу. Было немного больно, и на лодыжке осталась внушительная ссадина, но меня это не сильно волновало. Я задумался, как Хелен объяснит кровь на лестнице маме, но она дала понять, что ее мама может и не заметить. Мне стало жутко интересно, что у нее за мама.

Потом мы оказались в комнате Хелен.

– Я сменила простыни сегодня утром, – сказала она, расстегивая свою рубашку с воротничком.

Я отвернулся, чтобы ее не смущать, но потом понял, насколько это глупо, и снова повернулся лицом к ней. Она стояла передо мной в одних трусах с рисунком теннисной ракетки на бедре. Я не знал, что она играет в теннис. Я не отваживался стиснуть ей грудь и хотя понимал, что она худая и нужно быть готовым к суровой реальности, но ожидал хоть каких-то грудей. У нее определенно была грудь в одежде. Куда она подевалась? Мои груди были значительно больше, и я мгновенно почувствовал, как физически сникаю. Мне стало дурно и жарко.

– Давай, залезай!