Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1509

Стоило начаться основной части церемонии, я выбрался из зала и направился прямиком в бар. Я почти не сомневался, что увижу Эмбер, наблюдающую за мной с балкона, но ее там не оказалось. Мне вдруг пришло в голову, что она могла переслать письмо о Райе в качестве прощального жеста. Эмбер знала, на что способны Делайла и Несс, как опасно им угрожать; несомненно, перспективы всю жизнь таскаться по судам должно быть достаточно, чтобы она отказалась от мысли о публичных обвинениях. Она позаботилась, чтобы я осознал всю глубину вины своего обожаемого Джонатана, сыгравшего ключевую роль в попытке самоубийства Райи и гибели ее брата, – осознал не когда-нибудь, а в минуту триумфа, когда мне предстояло подняться на сцену и надеть лавровый венок; этого должно быть достаточно, чтобы утолить ее жажду мести. Я был в безопасности, но в глубине души сожалел об этом, потому что всякий раз, когда думал об Эмбер, в голове звучал ее голос – едва ли не последние слова, которые она произнесла, прежде чем исчезла из моей жизни. Ее вопрос преследовал меня почти с той же навязчивостью, что и голос Патрика. Почти тот же вопрос. «Почему ты его не остановил?» Как ты мог?

Из дальнего угла бара хорошо было видно волны скучающих гостей, которые выплескивались из зала за новой порцией шампанского и авторского попкорна на каждой рекламной паузе; вдруг я заметил, как из дверей, отмахнувшись от сопровождающего из свиты Делайлы, вышел Джонатан. Он бросил взгляд на мужскую уборную, нахмурился при виде осаждающей вход компании молодых, подтянутых актеров «Марвел», громко смеющихся над собственными шутками. Покосился на туалет для инвалидов в дальней части холла, но там уже собралась толпа менеджеров, заботливо занявших очередь для своих клиентов. Я поставил свою газировку с засахаренной вишней и подошел к нему.

– Пойдемте наверх, – сказал я. – Во время церемонии в гримерных никого нет.

Вид у него был смущенный; нам никогда раньше не приходилось обсуждать вопросы физиологии. Он в последний раз оглядел холл и, должно быть, осознал, что выбора нет.

– Спасибо, Адам, – сказал он.

Я поднялся по лестнице, не делая попыток сбавить темп из уважения к его возрасту, и стал ждать наверху; к концу подъема он начал слегка задыхаться.

– Сюда. – Я открыл дверь гримерной, о которой помнил с предыдущей церемонии. – В конце помещения.

Джонатан проковылял мимо меня. Несмотря на фирменный красный бархат и позолоченные статуэтки вдоль стен, длинное помещение радовало глаз своей утилитарностью и ничуть не походило на комнату отдыха этажом выше, спроектированную для разворотов архитектурных журналов. А еще там было пусто. Я глянул на экран с трансляцией церемонии – до объявления лучшего актера оставалось около часа. Я стиснул ручку двери; костяшки пальцев побелели, вены выпирали так, будто я голодал всю жизнь. Я представил Райю – обтянутый кожей скелет, катетер с питательной смесью; вспомнил, как Нину тошнило в туалетах пабов красным вином; как выпучились у Патрика глаза из-за передавленной занавесом шеи. Запер дверь изнутри и уселся в одно из кресел, расставленных перед гримерными зеркалами.

– Я хотел бы тебя поблагодарить.

Из-за перегородки, отделяющей гримерную от туалетов и душей, появился Джонатан, на ходу вытирая руки черным полотенцем. Казалось, он ничуть не удивился, обнаружив меня перед зеркалом посреди пустой комнаты.

– За добрые слова на вручении BAFTA. Для актера все эти премии могут обернуться настоящим ядом. То, что ты ничего не выиграл, когда был моложе, пошло тебе на пользу.

Я выдернул бумажную салфетку из коробки на гримерном столике и, утерев пот со лба, скомкал в кулаке.

– Но слышать слова благодарности из твоих уст оказалось… замечательно. – Улыбка в его глазах вызывала такую оторопь, что я невольно отвернулся. – Все равно что мороженое: вредно, конечно, но для детей и стариков можно сделать исключение.

– Сценарий, – сказал я. – Это ведь вы предложили изменить сценарий?

Брови Джонатана поползли на лоб; он положил полотенце на столик, подошел и оперся на спинку соседнего кресла. Несс утверждала, что это была ее идея, но после всего, что рассказала Эмми о своей роли в «Мера за меру», после того как Райя, поработав с Джонатаном, начала размахивать ножом перед незнакомцами в Саутенде, я уже не сомневался, что, даже если в конечном счете предложение прозвучало от Несс, идею в ее голове посеял не кто иной, как Джонатан.

– Вы знали, что я хотел работать с вами над фильмом? Поэтому так поступили? Когда Консерватория вас отвергла, вы решили разворошить прошлое, чтобы заставить меня вернуть вас из чистилища?

– Хм, – сказал он и, опустившись в кресло, ладонью разгладил складки на лбу, ничуть не удивленный тем, что я выбрал этот вечер для выяснения отношений. – Очень немногие способны, подобно шахматистам, продумывать развитие событий на несколько ходов вперед в надежде, что все сложится наилучшим для них образом. И хотя жизнь чертовски жестока в своей непредсказуемости, люди – большинство людей – меняются редко. На протяжении жизни их мотивы, как правило, остаются неизменными.

– Хотите сказать, что сделали это ради искусства?

– И ради фильма тоже, но по большей части – ради твоей работы, твоего роста. Ты был в абсансе, застрял в сумасшедшем доме, остановился в развитии. Отчаяние, которое ты испытал на съемках картины про дайверов, родилось из осознания, что вся твоя жизнь, твой метод, все тобою пережитое никому не нужно. Ради твоих зрителей я должен был показать тебе, что ты ошибаешься.

– Это не мой метод.

– Сам по себе метод не имеет значения. Важна верность идее, понимание, что наша индивидуальность блекнет по сравнению с тем, что мы можем дать людям. Греческие актеры не были знаменитостями, никого не волновало их душевное состояние. Они понимали, что приносят своим зрителям катарсис и что нет цели более великой. Инстинктивно ты всегда это чувствовал. Я не мог допустить, чтобы мир этого лишился.

– Мы ведь разговаривали в тот день, когда меня вытащили из воды. И вы все равно захотели, чтобы я вернулся туда, к Патрику. Я мог умереть.

– Или создать условия для алхимической метаморфозы. Икар, Адам. Бессмертие всегда торжествует над существованием.

Я часто задышал, глядя на него в зеркало. С какой небрежностью он говорит, как мало стоит моя жизнь! Или дело в том, что мне до сих пор хочется с ним согласиться? Я встал, с грохотом отодвинув кресло, и Джонатан поморщился от резкого звука.

Я прислонился к столу у дальней стены, на котором стояло четыре огромных букета. За одной из ваз кто-то припрятал упаковку болеутоляющего. Я начал смеяться от пришедшей в голову мысли.

– Это все из-за психотерапии. Вы испугались, что я пойду к мозгоправу. Поэтому встретились с Ванессой и заявили, что нужно как-то вернуть меня в строй.

Царапая тростью пол, Джонатан развернулся в кресле полубоком.

– Эмми Рид пошла к психотерапевту, и вы сбросили ее со счетов.

– Эмми Рид не творец. Творец понимает, что не может исцелиться, что увечья необходимы, чтобы двигаться вперед. А все эти разговоры… Снова и снова тебе талдычат, что ты достаточно хорош и должен принимать себя таким, какой ты есть, но все мы в глубине души понимаем, что это самообман. О, тебе бы понравилось общаться с психотерапевтом – телом и душой отдаться исцелению, избавиться от того самого, что отличает тебя от других.

Кто-то из участников церемонии забыл на столе бейдж. Судя по фотографии, он принадлежал элегантной женщине за пятьдесят, которая показалась мне смутно знакомой.

– Райя пыталась покончить с собой, – сказал я.

Я повернулся – Джонатан сидел опустив голову.

– Вы слышали, что я сказал? Райя, с которой вы работали, которой велели игнорировать предписания врача, наглоталась таблеток, пыталась умереть. Джонатан!

Я сорвал голос, отчаянно желая добиться от него хоть какой-то реакции. Схватил забытый на столе пропуск, натянул вокруг шеи фирменный ремешок Академии, как гарроту. Зрители на экранах разразились аплодисментами под конец чьей-то речи.