Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1484

В то утро Джонатан решил устроить репетицию всем составом и позвал Варду поработать над призраком, которого играли несколько человек в безликих масках, на манер хора в греческих трагедиях. Как Гамлету, мне обычно разрешалось пропускать эти репетиции, но теперь я был частью расширенного состава, и мне следовало знать роль Патрика. Стекаясь в первую студию, двадцать восьмая группа оживленно обсуждала минувшие выходные. Виктор подкалывал Анну за то, что она с кем-то переспала, потому что это был не он; Джеймс восторгался новой пивнушкой, обязательной к посещению; Бен назвал Нину «животным» так, словно это был комплимент. Они ржали, некрасиво запрокинув головы, лыбились как идиоты – развинченные, расхлябанные. Я поймал себя на том, что качаю головой и бормочу под нос, охваченный холодной яростью при виде их веселых самодовольных лиц. Нина взглянула на меня, вся дерганая с похмелья, отвернулась и, кажется, сглотнула слюну. В пабах Нина была своей в доску, улыбалась вместе с Пацанами, источая самодовольство, но утром за эту невоздержанность приходилось расплачиваться. Несколько недель назад я бы купил ей «Лукозейд»[548], спросил, чем, собственно, вызвана такая потребность накачиваться алкоголем, или, вероятнее всего, просто поехал бы с ней и проследил, чтобы она не напивалась до потери пульса. Но я пытался извлечь из последнего года учебы максимум пользы, а она, похоже, была не прочь растранжирить это время впустую.

– Надеваем личность, – объявила Варда.

На ней был какой-то детский комбинезон, а в руках она держала коробку с полумасками из темного дерева. Мои однокурсники разобрали маски и рассредоточились по студии для разминки. Я забрал последнюю и, как от меня ожидалось, стал в нее всматриваться. Маски были лишены выражений, но чем пристальней я вглядывался, тем четче видел сдвинутые брови, раздутые в гневе ноздри, морщины на лбу. Я надел маску и встал рядом с Анной Т. Посмотрел в зеркало на своих однокурсников: дюжина пустых лиц, каждый вживается в свою роль; их спины я за два с половиной года изучил лучше собственной. Мясистая шея Виктора, тени рельефа на спине у Несс, руки Нины, когда-то мягкие, а теперь жилистые и сильные. Но Патрика, чей силуэт затмевал остальных с первого дня, среди нас не было.

Под руководством Варды мы приступили к отведениям бедра; в колонках играла «Андерворлд». Варда уперлась в пол ступнями и ладонями и начала тянуться, как кошка. Мы повторяли за ней, подтягивали ноги под грудь, дрожа от напряжения в мышцах. Я не мог сосредоточиться, то и дело поднимал голову, чтобы убедиться, что не пропустил Патрика. Но его не было среди нас, массовки, шестеренок, которые крутятся на заднем плане и бросают себя на алтарь его великолепия, потому что Патрик и Джонатан вместе работали над моей ролью.

Спустя десять минут, разгоряченные и вспотевшие под масками, мы разбились на две группы, чтобы поработать над движениями. Наша половина ждала своей очереди в углу. Подошла Нина, прислонилась к стене, подперев меня плечом.

– Патрик в выходные был с вами? – спросил я.

Она опустила глаза и обхватила себя руками.

– Все были. Жаль, что ты не пошел, мне тебя не хватало.

Я не мог отвести глаз от двери, отчаянно желая, чтобы Патрик вошел в студию и присоединился к массовке. Теперь массовкой был я.

– У Патрика есть… всё. А теперь он еще и Гамлет, – сказал я. – Эта роль ему досталась на блюдечке, как и следовало ожидать. Она ему, наверно, не особо даже нужна. Для таких, как он, это все игра. Спектакль, чтобы телочек кадрить.

– Знаешь, мы с ним это обсуждали в субботу. Настоящий разговор по душам. – Она нервно рассмеялась. Я не отрывал глаз от двери. – На самом деле он настроен очень серьезно.

– Трехдневный загул за пару недель до премьеры? Да уж, серьезней некуда.

– Отец думает, что он гей, потому что хочет быть актером, и считает его, мягко говоря, дармоедом. Братья у него невероятно успешные. Для всей семьи, кроме младшей сестры, он посмешище.

– Ты серьезно его сейчас защищаешь?

– Я просто хочу сказать, что ему гораздо проще было выбрать любую другую профессию. А подростком он… пережил кое-какие неприятные моменты.

– Значит, мне слишком опасно копаться в прошлом, а Патрику с его чудовищными испытаниями – ничего?

– Я такого не говорила.

– Ты хочешь, чтобы Гамлета играл он, не так ли?

Она посмотрела на меня как на ребенка, который отказывается делиться игрушками.

– Хочешь ведь?

– Честное слово, я не…

– Если ты не на моей стороне, Нина, зачем ты вообще нужна?

Она побелела. Оглянулась вокруг в поисках ответа на сложнейший вопрос, который никогда не решалась себе задать. Вопрос, который мне задали в детстве. В этот момент я понял, какую сцену должен показать Джонатану.

Позабыв о Нине, я растолкал занятых упражнениями одногруппников, выскочил из студии и зашагал по пустынному коридору в Зал № 1. На пороге остановился, зажмурился и начал заталкивать воспоминание в глотку, в грудную клетку, все глубже и глубже, до самого дна: наша ванная в Киппаксе. Я распахнул дверь, отдернул шторку.

– Мам? – позвал я.

Патрик и Джонатан обернулись, но я, не замечая их, прошел мимо и одним прыжком взлетел на сцену.

– Мам? Ты спишь?

Ноги наполнились детской легкостью, я подскочил к напольному кубу – только вместо куба это была ванна, в которой лежала моя мать.

Я отвел с ее лба мокрую прядь. Кожа была холодной. По рукам забегали мурашки. Мне было семь. Меня охватил первобытный ужас. Она умерла. Я в этом не сомневался.

– Мам? – Я взял ее за плечи. – Мама! Мама! – Я затряс ее изо всех своих детских сил. – Проснись, мамочка! – Я наклонился к ней в надежде услышать дыхание. Она была мертва. Глаза у меня закатились. Я нашел мать мертвой в ванне.

– Что? – прокаркала она.

Я отпрянул, стуча зубами от облегчения, мокрый насквозь, хотя вокруг не было ни капли воды. Мама хрипло засмеялась, и я вздрогнул. Почувствовал, как в другом мире, в реальном мире, Патрик шевельнулся, но Джонатан его остановил.

– Ты ударилась головой? – спросил я.

Она ощупала порез на лбу, уже запекшийся, не считая капельки свежей крови в центре, красной, как рубин.

– С лестницы скинулась.

– Зачем?

– А то ты не знаешь! – рявкнула она.

Я в ужасе вскочил. В зале стояла гробовая тишина, мои зрители не слышали ее, не видели, как она смотрит на меня, но для меня все было по-настоящему. Она походила на восковую куклу, обмякшую в давно остывшей воде. Это произошло за четыре или пять месяцев до ее смерти в больнице. Я ничего не понимал. Она закашлялась – звук тысяч сигарет – и попыталась встать. Я хотел ее обнять, но она оттолкнула меня.

– Почему у тебя суп в волосах, мам? От тебя воняет.

Она медленно повернулась ко мне. Холодный, как у ящерицы, взгляд.

– Новый рецепт, – сказала она, скривив губы в усмешке, и встряхнула смердящими волосами. – Подсмотрела у «Флойда на кухне»[549].

Она пронзительно захохотала, потом закрыла глаза и устало откинула голову. Я схватил первое, что попало под руку, – это оказался лежащий на сцене свитер Патрика – и начал вычищать рвоту из ее волос, так же, как тринадцать лет назад. Услышал, как зал постепенно заполняется людьми.

– Раньше я была красивая, – невнятно пробормотала мама.

Я наклонился ниже; эту сцену я прокручивал в голове столько раз, что сработала мышечная память, но сейчас я контролировал каждое движение.

– Ты и сейчас красивая.

Я начал вытаскивать из прядей засохшие кусочки рвоты.

– Посмотри. – Она ухватилась за складки кожи на животе, за обвисшие груди. Я вытер рукавом глаза, стараясь остановить слезы. – Думаешь, твоему отцу хотелось видеть такое?

– Мама…

– Или слушать твои вопли? Ты орал и орал с первой секунды, как из меня вылез. – Она ухватилась за бортик ванны, встала. – Везде блевотина, поел – и тут же все обратно на меня, такие у меня были духи, с ароматом тухлого молока. Твой отец даже смотреть на меня не мог. И месяца не продержался – сбежал с первой, кто в его сторону глянул.