Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1468

– Ты не куришь, Адам, – сказала Ванесса, когда косяк по кругу добрался до меня. – Не надо. Джонатан говорит, это убивает актерский замысел.

Я улыбнулся и протянул косяк Нине, которая успела опьянеть больше всех и сидела кое-как, свесив голову набок. Скорчив Ванессе рожицу, она развернула косяк и сунула в рот зажженный конец, а потом, наклонившись ко мне, выпустила струю дыма с другого конца. Я видел, как это делается, и знал, что это называется паровоз, но не мог решить, стоит мне пробовать или нет. Покосившись на Несс, я сложил ладони лодочкой, приблизил лицо к Нине и вдохнул дым. Нина вынула косяк изо рта, крепко затянулась и, одарив Ванессу саркастичной улыбкой, передала дальше.

– Детский сад, – прошипела Несс и ушла к другой компании. Позже, когда я был один, она снова подошла ко мне.

– Знаешь, кажется, я поняла, что в тебе видит Джонатан, – сказала она.

– Да ну, – сказал я со смехом, продолжая возиться с самокруткой, над которой бился уже несколько минут.

– Тебе незнакомо чувство сытости, вот и весь секрет.

– И что это значит?

– Он видит, что ты не считаешь себя достойным роли. А значит, не будешь останавливаться на достигнутом. Тебя можно толкать все дальше и дальше.

– Ну спасибо… наверное.

– Просто не надо курить и бухать только потому, что так делают другие. А то ведь просрешь всю свою неудовлетворенность.

Много позже, когда Несс укатила на какой-то рождественский прием, мы лежали всей толпой на холодной земле, оглушенные очередным косяком Виктора, и пялились на лампочки гирлянд, мигающие под «Я видел, как мама целуется с Сантой». Нина взяла меня за руку, пощекотала ладонь. В голове мелькнули слова Джонатана, предостережение Ванессы. Веселая праздничная ночь в компании девушки, которой я восхищался. Помеха на моем пути.

Мысль снова ускользнула. Домой мы с Ниной, убитые в хлам, поехали на такси. Денег не хватало, так что мы попросили водителя высадить нас на полпути, отдали ему всю наличку, после чего Нина схватила меня за руку, и мы побежали. Дома, хихикая на лестнице и стараясь не разбудить Лив и Томми, мы ввалились в комнату Нины.

Когда дверь за нами закрылась, мы переглянулись, и улыбки угасли. Осознание, что у нас до сих пор не было секса, потрескивало в воздухе, как электричество. Я подхватил Нину на руки, она обвила меня ногами, и мы начали целоваться, продвигаясь к кровати. Упали на покрывало, поцелуи становились все жарче. Я дергал тысячу шнурков на корсете Нины, ее руки шарили под моей рубашкой с кружевными манжетами, мы вжимались друг в друга, сливаясь в единое целое. Нина на секунду отстранилась.

– Я люблю тебя, – сказала она.

От ее слов в груди закололо, словно разверзлась какая-то дыра, и я начал задыхаться. Я не думал о любви, не позволял себе думать. Я мечтал быть с Ниной с момента нашего знакомства. Я осознал это, когда мы впервые поцеловались, но любовь, любовь Нины, казалась конечной точкой, финалом. В голове тревожной сиреной зазвучал голос Джонатана. Надежда, радость, свет – оскорбление. Нина вглядывалась в мои глаза, пытаясь увидеть в них желанный, ожидаемый ответ, хоть какую-то реакцию на свой прыжок в пропасть. Но язык застрял у меня в горле. Любовь. Мне нельзя любить. Мне, Гамлету, Адаму. Нельзя быть любимым. Поэтому я молчал, глядя, как страх в ее глазах растворяется в чувстве утраты. Она отпрянула от меня, отвернулась и обняла свою подушку-лягушку.

– Нина…

– Уходи.

К десяти утра я был на станции Юстон и ждал поезда в Лидс. Ночью я ушел к себе в мансарду, но заснуть так и не смог. Я должен был уехать. Я не мог смотреть Нине в глаза, после того как разочаровал ее, не мог представить, как буду радостно объедаться рождественскими пирожками и пить адвокат[540] в кругу ее семьи. Припомнив слова Джонатана про детское горе, я решил вернуться домой и провести Рождество с отцом, с которым почти не разговаривал уже много месяцев. Я оставил в комнате записку. Извинялся. Писал, что должен съездить домой. Потом взял из барного шкафа Томми початую бутылку шнапса и пешком отправился в город. Это была долгая прогулка.

У станции я нашел крошечный паб; три пинты пива и три пропущенных поезда спустя стало очевидно, что ни в какой Лидс я не поеду. Я купил пряного рома в винно-водочном и зашагал к реке. У моста Ватерлоо позвонил отцу из таксофона.

– Да ты в говно, – констатировал он своим прокуренным басом, когда я запел в трубку рождественский гимн. – У тебя все нормально?

Я представил у него в руках стамеску. Было у него такое хобби – делать биты для крикета, по крайней мере раньше. С моего переезда он навещал меня в Лондоне всего однажды, под Рождество на первом курсе, и с тех пор наши разговоры можно было пересчитать по пальцам. Он всегда задавал два вопроса: «У тебя все нормально?» и «Денег хватает?» – и на оба полагалось отвечать: «Да».

Не представляю, как бы он отреагировал, если б я хоть раз рассказал ему про учебу в Консерватории. Он всю жизнь проработал на стройке и открыл свою небольшую фирму. Если бы он узнал, как мы выжимаем себя досуха, как вкладываем силы, сердце и душу в «кривляния на сцене», обплевался бы, наверное. Пару раз он интересовался моей работой в ресторане – возможно, убеждал себя и всех, кто спрашивал, что сын уехал навстречу ярким лондонским огням ради карьеры в индустрии гостеприимства.

– Наконец-то руки дошли ванную отремонтировать, – сказал он, когда пауза затянулась.

Мама любила полежать в ванне. После ее смерти я перестал туда заходить, просто не мог. Когда отец переехал, чтобы за мной приглядывать, он какое-то время пытался загонять меня в ванную силком, но, как ни срывал горло, называя меня маленьким говнюком, ничего не добился. Потом сдался и позволил мне мыться в раковине туалета на первом этаже. Он вообще довольно быстро бросил попытки меня воспитывать.

Мне было восемь, когда она умерла. Не помню, каким я был до того, но с ее уходом дом тоже как будто умер. С отцом жизнь стала тихой, почти беззвучной, но оставленная матерью пустота завывала, как ураган. В моей памяти она всегда представала ангелом в пушистом махровом халате, с сонным взглядом и копной рыжих волос, сияющих, как электрокамин в гостиной.

Я бы сказал Джонатану, что горе – это страх ванной комнаты. Эта мысль меня рассмешила. Отец тяжело вздохнул. Я слышал, как он раздумывает, не повесить ли трубку. На улице царило оживление, солнце уже зашло, и мимо проносились размытые огни автомобилей. Кнопки таксофона начали пульсировать. Мне было нехорошо. Хотелось, чтобы отец приехал и обнял меня. Хотелось вернуться к Нине, броситься к ее ногам. Но я был Гамлетом.

– Тебе ничего не нужно? – спросил он.

– Почему ты никогда не рассказывал мне о маме?

– Я ее плохо знал.

– Достаточно, чтобы обрюхатить и кинуть.

– Это в школе вашей такому учат? Ворошить всякое дерьмо?

– Я играю Гамлета, пап.

– Мне что теперь, обосраться от радости?

– Мы никогда про нее не говорили. Никогда.

Он тяжело, сквозь зубы, выдохнул.

– Она была моей мамой.

– Хочешь знать, какой она была, Адам? В зеркало глянь, алкаш.

Он повесил трубку.

Моя рука, сжимающая трубку, дрожала. Секунду я смотрел на нее, а потом изо всех сил треснул трубкой о рычаг – снова и снова, пока она не разлетелась на куски. Задыхаясь, я уставился на пучок проводов и диодов и пожалел, что Джонатан не видит меня в этот момент первобытной ярости.

Остаток вечера я помню урывками, как фрагменты сна. Помню, как подарил свое пальто бездомному. Как спускался к берегу Темзы под мокрым снегом. Как в баре у реки получил по лицу от широкоплечего парня в костюме за то, что поставил локоть на голову его подружке. Как забрался на баржу, пришвартованную у Тауэрского моста, а потом убегал от сторожевого пса. Как корчил рожи, изображая комедийные и трагические маски в исцарапанном окне ночного автобуса: обвисшие сосульки русых волос, потеки грима на щеках, ярко-алые десны, серые зубы. Последнее, что я помню, – как еду в черном такси и меня всего колотит, за закрытыми веками вспыхивают огни, а голова моя лежит на плече Джонатана Дорса.