Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1457

Проявилась эта черта спустя пару недель, когда я поругался с Джонатаном из-за того, как он обошелся с Ниной на одном из занятий.

Мы работали над эмоциональной памятью: суть упражнения заключалась в том, чтобы, заново проживая важные моменты из собственного прошлого, вытащить на поверхность сильнейшие эмоции, схожие с теми, что переживает твой персонаж. Джонатан потребовал, чтобы каждый из нас на глазах у всей группы вспомнил какой-нибудь травмирующий эпизод из детства. Когда мы смотрели этюд Нины, рядом с нами позади стола Джонатана сидели ее воображаемые родители. Они только что признались, что их кошку Шости, которая якобы жила у тети, на самом деле задавил грузовик.

– Как – умерла? Она… Она же не… Мам? – Взгляд Нины метался от отца к матери, по щекам катились слезы, слова перемежались сдавленными всхлипами. – Вы мне врали. Разве так можно?

Мне хотелось встать и пойти к ней. Я живо представлял Томми и Лив, с виноватыми лицами сидящих на диване в гостиной, но остальная группа, казалось, уже потеряла интерес. Ванесса тяжко вздохнула.

– Кто следующий? – спросил Джонатан, не поднимая глаз от записной книжки.

Нина дернулась и уставилась на нас, как загнанный в клетку зверек.

– Я могу начать заново, – сказала она.

– Кто следующий?

Нина растерянно поднялась со стула. Мы готовились к этому упражнению и обсуждали его миллион раз. Я слышал, как она репетирует, пока чистит зубы. Утром она так волновалась, что не смогла даже позавтракать и молчала всю дорогу в поезде.

– Я могу начать заново.

Она теребила непослушные пряди, пытаясь понять, где допустила ошибку.

– Объяснишь ей, Ванесса?

Несс повернулась к нам полубоком; было видно, как она прикидывает, на чью сторону лучше встать.

– Ты всегда плачешь, Нина, – сказала она.

Джонатан поднял палец, подтверждая ее правоту. Нина пошатнулась на сквозняке сосредоточенного на ней внимания и побрела на место. Джонатан выставил руку, преградив ей путь.

– Ты показываешь мне эту часть себя, потому что боишься. А актер, который боится, – он перешел на сценический шепот, – это не актер.

Он убрал руку, и Нина села рядом со мной. Я потянулся ее обнять, но она не хотела, чтобы ее трогали, и наклонилась вперед, так что моя рука упала на спинку стула. Я был вне себя от ярости: мало того, что он в пух и прах разнес мою подругу; когда выступавший сразу за ней Обан разрыдался, Джонатан похвалил его за ту же эмоцию, за которую только что унизил Нину. Я кипел, возмущенный его жестокостью.

Когда в конце занятия Джонатан встал из-за стола, я вскочил одновременно с ним.

– Ты что делаешь? – Нина попыталась схватить меня за руку, но я увернулся и кинулся за ним, грохоча стульями.

Пацаны загоготали, Ванесса театрально зевнула. Джонатан скользил в сторону учительской по коридору, огибающему Зал № 1. Я проследовал за ним, увернувшись от второкурсников, тащивших куда-то платяной шкаф; вжал голову в плечи, чтобы не попасться на глаза восьмидесятилетнему учителю музыки, известному любителю поболтать.

Джонатан повернул за угол, я шмыгнул за ним и успел ухватиться за дверь учительской, когда он собирался войти внутрь. Он уставился на меня, подняв брови: никто из нас не ожидал от меня такой решимости. Я набрал в грудь воздуха.

– Так нельзя, – сказал я.

Джонатан медленно сомкнул веки, так же медленно разомкнул.

– Я иду курить, – бросил он и скрылся в учительской.

Я остался ждать, не совсем понимая, можно ли расценивать его слова как приглашение; от осознания собственной дерзости под ложечкой засосало, как на подъеме американских горок. Джонатан перемещался по Церкви, как призрак, и покидал свое логово только в часы занятий, рассчитывая время вплоть до секунды. Нужно быть безумцем, чтобы вот так запросто остановить его в коридоре.

Я глянул на первокурсников, которые переодевались к балету у шкафчиков: глаза, сияющие усталой радостью, гордость от поступления в такое престижное заведение, мягкие, горячечные тела. Посмотрел на собственную ладонь, сжимающую ручку двери; на вены, просвечивающие сквозь кожу.

Джонатан вышел из учительской, на нем была черная куртка.

– Там дождь, – обронил он, не сбавляя шагу.

Я схватил ветровку в цветочек, накинутую поверх Нининого шкафчика, и поспешил за ним на ватных ногах, не до конца веря в происходящее: я иду курить с Джонатаном Дорсом.

Он стоял под высоким рододендроном под окнами своего кабинета – мы называли это место Розовым садом – с длинной сигаретой во рту.

– Ты меня будешь учить, что можно, а что нельзя?

– Нина очень старалась.

– «Очень старалась» – весьма невысокая планка.

– Она из-за этого будет страшно переживать, корить себя.

Джонатан выдохнул облачко дыма. Наши куртки постепенно темнели от капель дождя.

– Неужели вы об этом никогда не задумываетесь?

Он не глядя протянул мне сигарету. Я взял с ощущением, что подписываю договор о капитуляции.

– Знаешь миф про Икара? – спросил он.

Я кивнул; он зажег мою сигарету дешевой зажигалкой.

– Мало кто помнит, что отец предупреждал его не приближаться к солнцу, чтобы оно не растопило воск на крыльях, и не летать слишком низко, чтобы морская вода не промочила перья. Добавь к этим двум вариантам третий – просто существовать, и можно будет сказать, что Икар выбрал для себя лучшую судьбу, потому что кто теперь вспоминает пережившего его отца?

– Это такой окольный способ сказать, что вам все равно?

Джонатан коротко хмыкнул.

– Если друг тебе скажет, что сегодня ты играл замечательно, ты станешь играть лучше завтра? – Он кивнул. Вопрос был не риторический.

– Наверное, нет.

– Но если я скажу правду, не замутненную заботой о твоих чувствах, ты поймешь, над чем тебе нужно работать. И на следующий день зрители увидят нечто более совершенное. Как любил говорить Инграм…

Инграм Дандер и Сан Миккельсен были основателями Консерватории; именно Инграм назначил Джонатана хранителем своего метода. Джонатан часто упоминал его на занятиях как эталон, к которому следует стремиться, и называл себя дружелюбной шиншиллой по сравнению со своим наставником.

– «Друзья тебе враги, а враги – друзья». На днях ты назвал любовью своей жизни театр, а вовсе не Нину.

Я покраснел, сглотнул ком в горле. Его слова смахивали на проверку, но я не знал, какого ответа от меня ожидают.

Джонатан затушил сигарету о подошву и высунул ладонь из-под дерева, проверяя, закончился ли дождь. Напоследок он оглянулся и протянул ко мне руку, едва не коснувшись груди.

– Вашим дипломным спектаклем будет не «Генрих».

– Серьезно?

Джонатан безразлично пожал плечами.

– Я не уверен, что «Генрих» позволит раскрыть весь потенциал нашего… арсенала.

Он кивнул на прощание и вернулся в училище.

Я не знал, что и думать. Еще летом до нас докатились слухи, что в конце года мы будем ставить «Генриха V» – пьесу, словно написанную под Патрика, и это звучало настолько логично, что никто не сомневался, что так оно и будет. Случаи неожиданной смены репертуара нам были известны – странно было то, что Джонатан решил поделиться этим со мной.

– Он уже считает меня жалкой плаксой, и своими героическими замашками ты лучше не делаешь!

Нина злилась на меня всю дорогу до дома.

– Он поступил с тобой как мудак.

– Он со всеми ведет себя как мудак.

– Я не знаю, что это было, я просто… не сдержался.

– Если ты хотел, чтобы тебя заметили, надеюсь, это сработало.

Меня страшно возмущало, что она сделала такой вывод – дескать, я поступил так, чтобы обратить на себя внимание Джонатана, – но спорить я не мог. В тот момент я вообще не думал, что делаю, иначе бы ни за что не решился лезть на рожон. Но, что бы мною ни двигало, порыв рыцарства или бессознательный оппортунизм, у нас с Джонатаном состоялся настоящий разговор. Он принял решение поделиться со мной закрытой информацией, и с момента его ухода из Розового сада меня занимал единственный вопрос: почему? По дороге от станции эти метания навели меня на мысль о завтрашней читке Шекспира.