Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1452

Нина все это умела, потому что с детства мечтала стать актрисой. Ее родители, Томми и Лив, рассказывали, как она строила сцену из диванных подушек, вешала покрывало вместо занавеса и ставила для них сценки из «Бруксайда» и «Улицы Коронации»[533], а после того как в четыре года побывала в театральной студии, каждый день упрашивала отвести ее куда-нибудь еще. Родители Нины перечитали на парковках спорткомплексов и досуговых центров тонны романов, пока их дочь не перепробовала все танцевальные, вокальные и театральные кружки юго-восточного пригорода Лондона.

Когда настала моя очередь, Нина взяла меня за руки, посмотрела в глаза и сказала: «Ни пуха ни пера, бро». Я влетел в аудиторию, полный решимости поступить в Консерваторию, чтобы общаться с людьми вроде Нины; вся моя любовь к театру в тот момент укатилась куда-то на задний план. Но встреча с Джонатаном ошеломила меня, и за попытками понять, как мне удалось выдать лучшее представление за всю свою жизнь, я совсем забыл вернуться в закуток со стульями, попрощаться с Ниной и пожелать ей удачи. Впрочем, она справилась и без моих пожеланий.

В тот первый день в заключение своей речи Агги подчеркнула важность совместной работы. В следующие три года, сказала она, вы станете лучшими друзьями, а ваша группа будет вам ближе семьи. На этих словах Нина тихонько сжала мне локоть.

– Берегите друг друга, – сказала Агги.

Мы с Ниной переглянулись, и она вскинула брови, словно мы вместе готовились прыгать с парашютом.

В последующие два с небольшим года наш с Ниной восторг от поступления в Консерваторию поугас. Актерский состав для всех учебных спектаклей утверждали Агги и Джонатан; не прошло и нескольких недель, как в нашей группе установилась иерархия.

Патрик быстро стал всеобщим любимцем; он и двое ребят, с которыми я видел его в первый день, Бен и Виктор, – со временем их стали называть просто «Пацаны» – с самого начала определили социальный тембр нашей группы. Они закатывали вечеринки, на которых мы в едином порыве горланили песни «Оазиса»; затевали соревнования по армреслингу в коридорах Консерватории, сыпали цитатами из «Славных парней», «Лица со шрамом» и «Цельнометаллической оболочки», нюхали кокаин, носили майки и глушили «Стеллу Артуа». Возможно, так они компенсировали недостаточно мужественный выбор профессии, но, хотя другие курсы вели себя менее вызывающе, сама методология Консерватории опиралась на маскулинные ценности. «Пора на ринг», – говорили нам за кулисами перед каждым спектаклем, и Пацаны с удовольствием продвигали эти идеи.

Патрика обожали не только педагоги: мы все им восхищались. Когда он рассказал о своей семье, я сперва решил, что он заливает. У Патрика было два старших брата и младшая сестра. Отец – влиятельный бизнесмен в сфере недвижимости, старший брат, Рори, – самый молодой министр в ирландском правительстве, средний брат, Киллиан, метил во внешние центровые национальной сборной по регби. Сестра, несмотря на юный возраст, уже решила, что станет главным нейрохирургом в Ирландии. Тем удивительнее, что в общении с Патриком у всех, включая меня, создавалось ощущение, что из вас двоих особенный ты.

В число избранных вошла и Ванесса. Мы быстро выяснили, кто ее отец, а учителя знали об этом задолго до нашего поступления, но в первую же неделю, когда мы заново представляли отрывки, которые готовили для приемной комиссии, она со своей леди Макбет заткнула за пояс всех девчонок, положив конец любым обвинениям в кумовстве.

А вот мы с Ниной оказались на другом конце спектра. Человек, которого я считал своим заступником, и думать забыл о моем существовании.

Джонатан ставил спектакли только с выпускным курсом, так что наше общение ограничивалось его занятиями, где мне с самого начала приходилось туго. Весь первый курс мы изучали теорию, которая легла в основу методологии училища: Аристотель, Константин Станиславский, Карл Густав Юнг, Фридрих Ницше – мои однокурсники, отучившиеся в университетах, жонглировали этими неудобоваримыми именами, как кличками домашних животных, а я со своей заурядной средней школой чувствовал себя как на словарном диктанте. Временами мне хотелось, чтобы Джонатан отчитал меня за молчание в классе, но, похоже, я не стоил даже этого.

Через несколько месяцев, когда мы начали выступать со своими проектами и спектаклями перед факультетом и получать первые отзывы, порой весьма жесткие, я еще больше уверился в собственной невидимости. Патрику говорили, что он слишком опирается на харизму и «заигрывает со зрителем». Ванессу хвалили за «тонкое чувствование персонажа», но ругали за невыразительность эмоций. Нине, которая, как и я, прежде играла только слуг у Ибсена и пьянчужек у Бернарда Шоу, доставалось за «легковесность» и «актерствование» – и за то, что подростком она участвовала в летних постановках Национального музыкального молодежного театра, что по меркам Консерватории приравнивалось к преступлению против человечества. Но мои этюды всегда вызывали одну реакцию: вздох, неопределенное движение плеч; один раз я разобрал что-то вроде «дохлый номер». Я мечтал, чтобы меня заметили, и был готов к любой критике. Все лучше звенящей пустоты, которую я каждую ночь, лежа без сна, заполнял собственными неврозами.

Неспроста говорят: бойся своих желаний. Весной первого года Агги вызвала меня к себе и сообщила, что педагогический состав подумывает о моем исключении. Я слишком мало знал. Не понимал репертуар и методологию училища, но хуже всего – никто не знал, что со мной делать, ни в плане амплуа, ни с точки зрения личного общения.

– Не могут же они тебя выпереть, – сказала Нина, когда я поделился с ней новостью в «Анкосе», греческой забегаловке напротив станции Кентиш-Таун.

– Мне буквально так и сказали.

– Но ведь тогда они переключатся на меня! – Она засмеялась.

Мне было не до смеха.

– Так, ладно. Хренушки! Я не допущу, чтобы тебя отчислили.

Она подозвала официанта, заказала нам по пиву, две рюмки узо, картошку фри и целую батарею соусов. Потом открыла сумку, которую вечно распирало от книг, и мы взялись за дело. Следующие четыре недели после учебы мы ехали в Бекслихит, где Нина жила с родителями, и она гоняла меня по истории театра и теории сценического мастерства начиная от средневековых мистерий и заканчивая Сарой Кейн. От древних греков до французских мимов, от японского символизма до Брандо, Де Ниро и американского метода. Она потратила кучу времени, пытаясь определить мой типаж. Я был нескладный и бледный, с большими глазами, и волосы у меня не укладывались ни в какую прическу, а просто росли из головы.

– Королей, богов и героев в театре хоть жопой жуй, но ты на эти роли не годишься. Без обид, – сказала она как-то вечером, когда мы сидели в ее детской спальне с веселеньким зеленым покрывалом, музыкальным центром и кассетами «Ти-эл-си».

Услышь я эти слова от кого-то другого, обиделся бы.

– Ты аутсайдер, юродивый, бастард.

– Вот как, значит, ты меня видишь?

– Я и сама скотница, если вдруг ты забыл!

Она подскочила к книжному шкафу, отыскала какую-то книгу и, держа руку за спиной, вернулась ко мне.

– А вот в кино полно страдальцев.

Она плюхнула мне на колени том размером с журнальный столик. «Лучшие монологи в истории кино». Села рядом, и мы вместе начали листать страницы: на каждом развороте слева – глянцевый кадр из фильма, справа – текст. «Запах женщины», «Убить пересмешника», «Телесеть». Я перевернул страницу, и у меня перехватило дыхание: Марлон Брандо в своей клетчатой куртке из фильма «В порту».

– Этот? – спросила Нина.

– Не знаю.

– Что-то в этом есть…

Я встал, потер глаза и подошел к туалетному столику. Этот фильм я посмотрел с мамой в семь лет – мы с ней пересмотрели всю классику, – а потом несколько недель подражал герою Брандо. От его культового монолога в исполнении семилетки, неумело имитирующего гнусавый американский акцент, мама хохотала до слез: «Я ведь метил выше, в профессионалы. Я мог выбиться в люди. Не то что сейчас. Неудачник…»