Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1449

Но когда начались съемки, я понял, что играю поверхностно, бесцветно – на такое был способен любой дурак. Я все ждал, когда режиссер отведет меня в сторонку и попросит приложить больше усилий, что кто-нибудь – та же Ванесса – назовет мою игру халтурой. Но никто и слова не сказал. Всех приводило в восторг мое умение поворачиваться в нужную сторону и вставать в нужном месте, позволяя съемочной группе бойко вычеркивать из списка одну сцену за другой. Я ничего не понимал. Чувствовал, что играю плохо, но, кроме меня, этого словно никто не замечал.

Я стоял в павильоне и смотрел на горы оборудования, на сотни профессионалов, которые посвятили себя кинематографу, на то, как тысячи долларов утекают сквозь пальцы с каждой секундой съемок и как оператор любовно выстраивает кадр, словно произведение искусства, и сознавал, что все это не имеет значения, потому что моя игра – пустышка, которая сотрется из памяти зрителя спустя несколько секунд. И всем вокруг было плевать. Постепенно я свыкся с этой мыслью и почти убедил себя, что просто делаю свою работу и, если продюсеры довольны, мои сомнения и стандарты не имеют значения, но однажды вечером, когда мы вернулись в отель, режиссер спросил, каково было учиться у Джонатана, и тогда до меня дошло, что этот позор когда-нибудь попадется ему на глаза. Это стало последней каплей, после которой я погрузился в черную депрессию.

Обнаружив, что не могу заставить себя выйти из трейлера, я попытался представить на своем месте бывшего наставника: как бы поступил Джонатан? Вот почему, когда мы снимали одну из последних сцен, в которой мой персонаж, Эндрю, едва не тонет, вытаскивая дочь из потерпевшего крушение биплана, перед самым погружением я отстегнул страховку. Я знал, что не смогу достоверно изобразить панику и ужас человека на грани медленной и неминуемой гибели: все должно быть по-настоящему.

Не знаю, сколько времени пробыл под водой, пока до них не дошло, но перед глазами уже вовсю плясали звездочки, когда я, словно в тумане, почувствовал, что кто-то нырнул следом и потянул меня из воды. Наверное, все дело в кортизоле – я ведь совсем не агрессивный человек, – но, едва очухавшись, я набросился с кулаками на инструктора Пауло, который меня и спас. Перед глазами стояла кровавая пелена, так что я ни разу не попал – оно и к лучшему, одолеть на кулаках Пауло мне точно не светило. Меня вышвырнули со съемочной площадки, а история о том, как я чуть не утопился ради сцены, просочилась в прессу. Если прежде во мне видели актера, одержимого своим ремеслом – настолько, что порой заходит слишком далеко, – то теперь эта громкая характеристика упростилась до одного коротенького ярлычка: псих.

Сезон охоты на меня продлился несколько месяцев. Постановщики боевых сцен травили байки о том, как я просил пнуть себя в горло; коллеги-актеры рассказывали о моих ночных упражнениях в окопах под дождем; Анаис – актриса, с которой я, идя на поводу общественного мнения, недолго встречался, – поведала журналистам, что я «трахался как ягуар», когда играл наемника в «Севернее Бамако», а во время съемок «Касагемаса» у меня даже член не стоял.

Инцидент на съемках «Декомпрессии» и привел меня в клинику «Ганимед». Я провел там четыре месяца, а потом Ванесса привезла мне сценарий «Человека из леса». Она ждала у бассейна, в зоне для восстановительных упражнений, где росли юкки и пахло мокрым газоном. Коралловый костюм, гладкие темные волосы убраны в хвост и перекинуты через плечо, у бедра, как спрятанный в ножны меч, – рукопись. Я говорил ей, что не хочу возвращаться к актерству, и даже убедил в этом себя, но, увидев сценарий, обрадовался, как ребенок при виде елки с подарками, так что стало ясно: все мои заверения гроша ломаного не стоят. Несс, разумеется, знала это и так.

Выпускать из рук сценарий она, впрочем, не спешила.

– Скажи мне вот что, – начала она с нехарактерной серьезностью. – Эта история со страховкой в бассейне… Ты точно не пытался… Это ведь было ради роли?

– На что ты намекаешь?

Она прокашлялась.

– Ты не пытался… что-то с собой сделать?

– Нет, я ведь уже говорил. Конечно нет.

С тяжелым вздохом она села напротив и разгладила складочки на брюках. На секунду ее взгляд задержался на титульной странице сценария, после чего она пододвинула стопку листов ко мне. Следующие два часа, что я читал, она клацала коралловыми ногтями по экрану смартфона и потягивала какую-то коричневую бурду, которую ей принес персонал больницы, изо всех сил делая вид, будто не следит за каждым моим движением.

В Консерватории Несс училась в одной со мной группе – двадцать восьмой, но после выпуска с головой ушла в семейное дело. Ее отец, Аласдер Никсон, был учредителем актерского агентства «Джи-эн-эм» – когда я к ним присоединился, о нем не слышал только ленивый; с тех пор Несс фактически стала моим менеджером. В театральном мы не были близки, по крайней мере до выпускного года, но после она стала одним из столпов моей жизни. Товарно-денежная природа наших отношений вощила ниточку, которая протянулась между нами двадцать лет назад и давно бы растрепалась и порвалась, связывай нас простая дружба.

Когда я переворачивал последнюю страницу, у меня тряслись руки.

– Черт, у тебя опять этот шизанутый взгляд, – сказала она, когда я поднял голову. – Как у матадора.

– Это… идеально.

– Боже, вот давай без этого… Я думала, ты откажешься.

– Думаешь, не потяну?

– Я знаю, что потянешь, я же не дура. Просто не уверена, что тебе стоит за такое браться.

– Зачем тогда привезла?

– Ты актер, Адам. Ты, блин, больше ничего не умеешь. – Она подцепила с блюда сухофруктов ягодку годжи. – Я планировала дать тебе больше времени, но второго такого сценария у нас не будет.

Я подался вперед, сердце бешено стучало в груди от осознания, что она сейчас скажет.

– Момент, оптика, метанарратив! Будешь у нас фениксом, восставшим из пепла. Академия на такое всем составом дрочит.

– Но «Оскара» мне точно не видать. После того, что я сделал.

– Скажешь тоже, грандиозные провалы отлично вписываются в истории о творческом пути. А с правильным фильмом, при удачном стечении обстоятельств…

Я видел, как у нее подергивается правый глаз от мысли о той ночи в Консерватории.

– Я думаю, что это возможно. Но только с правильным настроем.

Я знал, что она права. Читая сценарий, я чувствовал почти физическую потребность сыграть Харрисона. За двадцать с лишним лет не было и дня, когда я не снимался или не готовился к роли, и вынужденный перерыв оказался слишком сильным ударом. В «Ганимеде» мне должно было «стать лучше», но лучше всего я чувствовал себя, когда становился другим человеком. Джонатан называл психотерапию ядом для актера, поэтому все четыре месяца в «Ганимеде» на групповых сеансах я сидел молча, упиваясь чужими историями (для будущих ролей) и литрами огуречной воды. Если от госпитализации и был положительный эффект, заключался он в том, что из клиники я вышел с безупречным водным балансом.

– Я должен его сыграть. – Я жадно втянул запах бумаги, словно держал в руках не пачку листов, а пучок благовоний.

Задрав лицо к небу, Несс разглядывала пальмы; вокруг, поправляя подушки на лежаках, сновал персонал клиники в бежевой форме.

– Если тебе придется вернуться в ту ночь… Адам… Я опасаюсь, что там ты и останешься.

Я хмыкнул и закинул в рот ягоду из горсти, которую Несс отсыпала мне на салфетку.

– Мы должны попытаться, – сказал я.

Она кивнула, не сводя глаз с пальм, не в силах смотреть в мою сторону.

– Это подарок судьбы.

Ее слова оказались пророческими, потому что через девять месяцев после съемки заключительной сцены «Человека из леса» Несс позвонила сообщить, что меня номинировали на «Оскар».

Через пару часов после этой новости я сидел за круглым столом в студии «Голливудского репортера» вместе с другими номинантами. До церемонии оставалось чуть больше месяца.

– Когда ты врываешься внутрь и видишь ее… – сказал Карл Диллейн, двукратный лауреат и шестикратный номинант на «Оскар», признанная душа Голливуда и краеугольный камень актерского бомонда, – этот кадр… твое лицо крупным планом… ей-богу, я увидел, как в тебе что-то умерло. Невероятно, просто невероятно. Никогда не понимал все эти методы-шметоды, но после этой сцены… Уф!