Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1036

– Мистер Крепитюд, – проговорил судья, – вы не могли бы поставить свой вопрос иначе?

– Имеются ли у вашего супруга родимые пятна… э-э… на теле? – снова приступился Крепитюд.

– А-а! «Родинки», вы сказали? Можете не беспокоиться. Есть у него родинки, рядышком, вот тут, на шее, – и в наступившей тишине она точно показала место. Потом, заметив общее молчание, она прибавила: – Вот все, что я знаю.

Крепитюд, решив окончить допрос на этой выигрышной ноте, сел на свое место. И Элис пришлось отчитываться перед Водри, к. а.

– Вы познакомились со своим мужем через брачное агентство? – спросил он.

– Да.

– И кто же из вас первым прибегнул к услугам этого агентства?

– Я прибегла.

– И с какой же целью?

– Мужа, конечно, я найти хотела. А для чего ж еще люди в брачное агентство ходят?

– Вы здесь не для того, чтоб задавать вопросы, – отрезал Водри.

– Ну да, я-то думала, вы знаете, для чего люди ходят в брачное агентство. Что ж, век живи, век учись, – она весело вздохнула.

– И вы полагаете, что брачное агентство – самый лучший способ…

– А это смотря что вы имеете под «самый лучший», – сказала Элис.

– Ну, женственный.

– Да, – сказала Элис. – Полагаю. А если вы будете мне тут доказывать, что я не женственная, так я вам тоже скажу, что не мужественный вы.

– Итак, вы заявляете, что впервые встретились со своим мужем перед Сент-Джордж-Холлом?

– Да.

– И прежде никогда его не видели?

– Да.

– И как же вы его узнали?

– По фото.

– О, так он вам фотографию свою прислал?

– Да.

– С письмом?

– Да.

– И как было подписано письмо?

– Генри Лик.

– И это было до смерти того человека, который похоронен в Вестминстерском аббастстве?

– На пару дней пораньше. (Волнение в зале.)

– Итак, ваш муж себя называл Генри Ликом еще до той смерти?

– Да нет, не называл он себя. Письмо-то написал тот человек, тогда-то ведь он пока еще не умер. А муж нашел мой ответ и фото мое у того в бумажнике, потом уже. И шел случайно мимо Сент-Джордж-Холла, как раз когда я вроде…

– Так-так. Шел случайно мимо Сент-Джордж-Холла, как раз когда вы вроде… (Смешки в зале.)

– Ну, я его увидела и с ним заговорила. Понимаете, я ж тогда подумала, это тот самый, который письмо мне написал.

– Что же заставило вас так подумать?

– У меня фото было.

– Значит, тот, кто вам написал письмо и потом умер, послал вам не свою фотографию. Он вам послал чужую фотографию – а именно фотографию вашего супруга?

– Ну да. Чего ж тут непонятного? Я думала, вы поняли уже.

– И вы всерьез рассчитываете на то, что присяжные поверят вашему рассказу?

Элис с улыбкой повернулась к присяжным.

– Да нет, не то чтобы. Я и сама-то долго поверить не могла. Но это правда.

– Итак, сначала вы не верили, что ваш супруг – действительно Прайам Фарл?

– Ну да. Понимаете, ведь он же мне ничего такого и не говорил. Только вроде как намекал.

– А вы не верили?

– Не верила.

– Вы считали, что он лжет?

– Нет, просто – думаю, мало ли, что человек в голову себе забрал. Знаете, мой муж ведь не такой, как другие джентльмены.

– Готов себе представить, – сказал Водри. – И когда же вы впервые поверили, что ваш супруг – настоящий Прайам Фарл?

– Вечером это было, в тот день, когда мистер Оксфорд к нему приехал. Тогда он мне все и рассказал.

– Ara! В тот самый день, когда мистер Оксфорд ему заплатил пятьсот фунтов?

– Да.

– Как только мистер Оксфорд заплатил ему пятьсот фунтов, тотчас же вы и поверили, что ваш супруг подлинный Прайам Фарл. И вам это не кажется предельно любопытным?

– Так уж было, – только и сказала Элис.

– Вернемся, однако, к этим родинкам. Вы указали место на шее справа. А вы уверены, что родинки эти не с левой стороны?

– Постойте-ка, – она нахмурилась. – Когда он утром бреется, он теперь пораньше встает, я вижу его в зеркале, и в зеркале родинки эти слева. Ну да! Значит, на нем-то они с правой стороны. Да. Все сходится.

– И вы никогда не наблюдали их иначе, как в зеркале, любезнейшая? – вмешался вдруг судья.

Элис почему-то покраснела.

– По-вашему, это очень остроумно, – отрезала она и тряхнула головой.

В публике думали, что сейчас обрушится потолок. Но потолок не рухнул, благодаря премудрой глухоте судьи. В самом деле, не напади на Его честь внезапная глухота, трудно сказать, как бы сумел он совладать с возникшим положением.

– Можете ли вы как-нибудь нам объяснить, – осведомился Водри, – отчего ваш муж отказывается представить свою шею на обозрение суда?

– А я даже и не знала, что он отказывается.

– Но он отказывается.

– Ну, – сказала Элис, – если б вы меня не выгнали из зала, когда его допрашивали, может, я вам и подсказала бы. А так чего уж. И поделом вам.

И на этом кончилось выступление Элис.

Суд встал, в карманы знаменитых артистов хлынули еще семьсот фунтов стерлингов. По тону вечерних объявлений, по содержанию вечерних газет, по соображениям в набитых пригородных поездах очевидно было, что все разбирательство уперлось в вопрос о родинках. Есть у Прайама эти родинки – значит, он истинный Прайам. А нет – так, значит, он самый обыкновенный жулик. Публика взяла дело в свои руки. Неподкупный здравый смысл публики нашел себе применение. В целом, надо признаться, неподкупный здравый смысл был настроен против Прайама. Большинство считало, что вся история – ну просто чушь собачья. Не надо ума большого, чтобы понять, что, будь у Прайама эти две родинки, он бы, как дважды два, их показал. Других же, меньшинство, тех, кто толковал про психологию, про свойства художественной натуры, честили радикалами, либералами, политиканами и чуть ли не закоренелыми приверженцами буров[264].

Оставались, однако, еще кое-какие вопросы.

Почему, например, судья не притянул его за неуважение к суду? И упекли бы его куда следует, силком раздели бы – и вся недолга!

Или – почему Оксфорд не принанял кого покрепче, чтоб поругался с ним на улице, и ругань перешла бы в рукоприкладство, а там уж и одежду разорвать недолго?

Ничего себе – английское правосудие! Да грош ему цена, если оно не в состоянии даже заставить человека, чтоб показал присяжным свою шею! Смех, да и только, а не английское правосудие!

И полные поезда высмеивали данное установление своей страны в таких тонах, что, позволь себе подобное, скажем, иностранец, Европа была бы ввергнута в войну и в конце концов ей дали бы понять, где раки зимуют! Да, вековым традициям английского правосудия приходилось нелегко, а все потому, что Прайам не пожелал снимать воротничок.

А он не пожелал.

На следующее утро были консультации, были обсуждения, были совещания там и сям, и основной закон королевства так и сяк обрыскивали, пытаясь обнаружить законный способ исследовать родинки Прайама – все тщетно. Прайам благополучно явился в суд, как всегда, в высоком воротничке, и был тридцать раз сфотографирован у входа.

– Да он в нем спал! – крикнул какой-то весельчак.

– Не-а! Спорим, он свежий у него! – кричал другой. – Мадама небось за ним следит!

Подвергаясь подобным оскорблениям, человек, бросивший вызов высшему суду и правосудию, прошел к своему месту в театре. Судейские его пытались урезонить, он отвечал молчанием. Пронесся слух, что он прячет в кармане револьвер, дабы защищать невинность своей шеи.

Знаменитые артисты, смекнув, какое было бы безумие терять по шесть-семь сотен фунтов ежедневно из-за того только, что Прайам оказался упрямым идиотом, продолжали слушание дела. Мистер Оксфорд, уже с новой армией экспертов, известных всей Европе, рвался доказать, что картины, написанные после некоего погребения в Национальной Валгалле, написаны Прайамом Фарлом, ибо никем другим написаны быть не могут. То было, в некотором роде, доказательство посредством документа. Иначе говоря, из каждого квадратного сантиметра каждой картины выводилось непреложное заключение о наличии родинок на шее Прайама. Строгое доказательство – комар носу не подточит. Прайам, в своем высоком воротничке, сидел и слушал. Были у экспертов и два крупных достижения, оба, впрочем, непроизвольные. Во-первых, они наслали на судью здоровый сон, а во-вторых, так утомили публику, что та уже считала, что напрасно столь многого ждала от этого процесса. Экспертиза тянулась два дня целых и потянула еще на тысячу фунтов. На третий день Прайам, отчасти закаленный славой, явился в том же высоком воротничке и еще более решительный, чем прежде. В одной газете, среди громких криков о родинках и достижениях экспертов, проскользнуло тихое сообщение о том, что полиция собрала уже предварительные доказательства двоеженства, и арест его неминуем. Но с ним случилось кое-что, даже почище ареста за двоеженство.