Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1029

– Не знаю, – сказал Прайам. Что было новой ложью.

– Вы – Прайам Фарл? – не отставал мистер Оксфорд.

– Ну, если вам так угодно, – свирепо рыкнул Прайам, – да, да. И теперь вы знаете.

Мистер Оксфорд отпустил свою улыбку. Он невероятно долго ее удерживал. Он отпустил ее, и глубоко, с облегчением, вздохнул. Он бежал на коньках по тончайшему льду, обегая грозные полыньи, и вот достиг безопасного берега, и только сейчас начал понимать, какой опасности бросал он вызов. Он совершенно был уверен, что разбирается в картинах. Но когда ты говоришь, что совершенно уверен, особенно, когда говоришь с вызовом, с нажимом, за этим всегда кроется: «Не совсем уверен». Так было и с мистером Оксфордом. И впрямь, – исходя из существования всего-навсего какой-то там картины, доказывать, что кошмарнейшим образом успешно обморочили самую поразительную нацию на свете, – да тут не просто неосторожность нужна со стороны доказывающего.

– Но я не хочу, чтоб это дальше шло, – так же свирепо шепнул Прайам, – и хватит об этом.

– Естественно, – сказал мистер Оксфорд, но тону его не доставало убежденности.

– Это одного меня касается, – сказал Прайам.

– Естественно, – повторил мистер Оксфорд, – по крайней мере, должно бы вас одного касаться. И стоит ли говорить, что уж кто-кто, а я никогда бы не стал соваться, но…

– Прошу вас вспомнить, – перебил Прайам, – что вы эту картину купили сегодня утром просто в качестве картины, за ее достоинства. Вас никто не уполномочил связывать с нею мое имя, и я должен вас просить оставить имя мое в покое.

– Безусловно, – согласился мистер Оксфорд. – Я купил ее в качестве шедевра и вполне доволен своим приобретением. Подпись мне не нужна.

– Я последние двадцать лет не подписывал своих картин, – сказал Прайам.

– Прошу меня извинить, – возразил мистер Оксфорд, – но каждый квадратный сантиметр каждой вашей картины подписан, очень даже подписан. Вы кистью не можете холста коснуться, и чтоб его не подписать. Только величайшим художникам дается свыше право не ставить буковок в углу картин, чтобы потом их не присвоил какой-нибудь другой художник. По мне, так все ваши картины подписаны. Но кое-кому требуются иные доказательства, кроме точного знания и тонкого вкуса, и вот тут-то могут возникнуть неприятности.

– Неприятности? – отозвался Прайам в остром приступе тоски.

– Да, – подтвердил мистер Оксфорд. – Мой долг – поставить вас в известность, а вы уж постарайтесь понять сложившееся положение. – Он вдруг стал важен и серьезен, всем своим видом показывая, что дошел до самой сути. – Тут приходит ко мне недавно человек один, так, мелкий торгаш, предлагает картину, и я сразу узнаю: картина ваша. Я ее купил.

– И сколько вы за нее заплатили? – прошипел Прайам.

Помолчав, мистер Оксфорд ответил:

– Что ж, не возражаю, назову вам цифру. Я за нее заплатил пятьдесят фунтов.

– Да ну? – вскричал Прайам, смекнув, что некое лицо, или лица нажили на его работе четыреста процентов. – И кто же этот тип?

– А-а, да так, мелкий торгаш. Никто. Еврей, конечно, – мистер Оксфорд произнес это «еврей» с неподражаемой иронией. Прайам прикинул, что, будучи евреем, тот торговец, по-видимому, не его рамочник, ибо тот – чистокровный йоркширец из Ревенсторпа. Мистер Оксфорд продолжал: – Я продал ту картину и удостоверил, что это Прайам Фарл.

– Скажите!

– Да. Я вполне полагался на свое суждение.

– И кто купил?

– Уитни Си Уитт, из Нью-Йорка. Теперь-то он, конечно, постарел. Да вы его, наверно, помните, cher maître, – мистер Оксфорд сверкнул глазами. – Я продал ему эту картину, и он, конечно, положился на мою гарантию. Скоро мне предложили еще картины, тоже, безусловно, ваши, тот же человек мне предложил. И я их продал. Я продолжал их покупать. Не скрою, сорок картин купил в общей сложности.

– А этот мелкий торгаш – он догадывался, чьи это картины? – насторожился Прайам.

– Он-то? Да догадайся он, стал бы он их сбывать по пятьдесят фунтов штука? Понимаете, сначала я считал, что покупаю вещи, писанные вами до вашей, так сказать, кончины. Я ж, как все, считал, что вы… э-э… в аббатстве. Потом-то мне в душу закрались некоторые сомненья. И вот, в один прекрасный день, у меня на пальце остается немножечко краски, и тут уж, скажу я вам, я беспокоюсь не на шутку. Однако остаюсь при своем мнении и продолжаю гарантировать, что это – картины Фарла.

– И вам не приходило в голову навести справки?

– Приходило, ну как же, приходило, – вздохнул мистер Оксфорд. – Я уж и так и сяк старался выведать у этого еврея, откуда он берет картины, а он – ни в какую. Н-да-с, тут я почуял тайну. Ну а зачем мне тайны, они мне ни к чему, из них шубу не сошьешь, и я решил, что бог с ней, с этой тайной. Такой линии и придерживался.

– И что же вам мешало придерживаться ее и дальше? – вскинулся Прайам.

– Да вот, обстоятельства и помешали. Я, собственно, все картины продавал Уитни Си Уитту. Что ж, и отлично. По крайней мере, мне казалось, что все отлично. Я ручался именем и репутацией Парфиттов, что картины ваши. И вот в один прекрасный день я узнаю от мистера Уитта, что оборотная сторона холста проштемпелевана, и на резиновом штемпеле значится имя изготовителя холста и дата, притом дата – после ваших, так сказать, похорон, ну, и лондонские торговые агенты навели справки у тех, кто продает художникам краски и холсты, и те готовы свидетельствовать, что холст этот был выделан уже после похорон Прайама Фарла. Схватываете, в чем закавыка?

Прайам схватывал.

– Моя репутация, репутация Парфиттов поставлена на карту. Если эти картины не ваши – значит, я жулик. Имя Парфиттов загублено навеки, и поднимается такой скандал, каких свет еще не видывал! Уитт грозится предъявить иск. Я предложил забрать обратно все картины по той же цене, которую он заплатил, и – без вычета комиссионных. Не хочет! Старик, сами понимаете, немножечко gaga[258], наверно. Вот и не хочет. Бушует. Его, видите ли, обвели вокруг пальца, он, мол, этого так не оставит. Пришлось ему доказывать, что картины ваши. Пришлось представить ему основания, на которых я давал свои гарантии. Короче говоря – я разыскал вас!

Снова он вздохнул.

– Послушайте, – сказал Прайам. – И сколько в целом заплатил вам Уитт за мои картины?

Мистер Оксфорд помолчал, потом ответил:

– Что ж, не возражаю, назову вам цифру. Он заплатил мне семьдесят две тысячи фунтов с мелочишкой, – он улыбнулся, как бы оправдываясь.

Прайам сообразил, что те четыреста фунтов, которые он получил за свои картины, составляют куда меньше одного процента от того, что получил за них в конце концов лощеный, процветающий делец, и традиционный гнев художника против дельца – производителя против паразита-посредника – вспыхнул в его сердце. До сих пор он не имел серьезных оснований жаловаться на своих агентов. (Исключительно успешные художники редко их имеют.) Теперь же он видел в торговцах картинами то, что видят в них обыкновенные художники, – порождение всяческого зла! Теперь он понял, откуда у мистера Оксфорда шикарный автомобиль, оснастка, клуб, красотки! Все это заработано не мистером Оксфордом, а для мистера Оксфорда, в жалких мастерских, – да что! – на чердаках, трудолюбивыми, обтрепанными художниками! Мистер Оксфорд – наглый вор, мерзкий угнетатель гениев! Мистер Оксфорд, одним словом, – чертово отродье, и Прайам молча, но очень искренне, послал его на подобающее ему место.

Все это ужасно было несправедливо со стороны Прайама. Никто не просил Прайама умирать. Никто не просил его отрекаться от себя. И в том, что начиная с известного времени он получал десятки вместо тысяч фунтов за свои картины, – исключительно его собственная вина. Мистер Оксфорд просто покупал и просто продавал; такая уж работа. Но грех мистера Оксфорда в глазах Прайама был тот, что мистер Оксфорд был перед ним ни в чем не грешен. Даже при меньшей проницательности, чем та, какой обладал мистер Оксфорд, можно было заметить, что Прайам весьма нелестно оценил его последнее сообщение.