Оружие Ада (ЛП) - Рид Элль - Страница 4

Они говорили, что боролись за это решение, даже пытались писать мне после отъезда. Но факт остается фактом: они уехали, как и все остальные. Письма ничего не значили.

Мне тогда было четырнадцать. А «сломанного» четырнадцатилетнего подростка никто не хочет брать под опеку. После Маккиннонов у меня была еще одна семья, но там я продержался всего семь месяцев. Видимо, потеря людей, которых я любил, сделала меня «неуправляемым».

К черту их всех.

Но я не могу перестать мучить себя, прислушиваясь к Уайату (тому самому № 39), потому что это позволяет мне хотя бы ненадолго заглушить голоса в моей собственной голове.

Я упоминал, что здесь мы все под номерами? Охранники и офицеры называют нас только так. Номер выбит на левой стороне груди нашей робы. Многие заключенные называют друг другу свои имена, и я пытаюсь их запомнить, но это бывает сложно.

Я — Номер Девятнадцать.

Мое настоящее имя — Майло. Думаю, охранники его знают, даже если не используют. Должны ведь, верно? Они должны знать, какие преступления совершил каждый из нас, чтобы загреметь сюда. Хотя это очень странная тюрьма.

Никто из других заключенных не знает моего имени. Кажется, никто не узнал мое лицо, хотя после моих преступлений оно несколько недель не сходило с заголовков новостей, и потом снова — во время суда. И это, честно говоря, благословение.

Раз никто не знает, я и не собираюсь рассказывать. Да я бы и не смог, даже если бы захотел. С тех пор как меня бросила семья, я едва ли произнес больше пары слов.

Я уже собираюсь вернуться к овсянке, отведя взгляд от Тридцать Девятого и его свиты, когда двери в комнату отдыха распахиваются и трое офицеров вваливаются внутрь с новым заключенным в наручниках.

Разговоры мгновенно стихают.

Новую пленницу ведет Офицер Зефир. Должно быть, она настоящая дикарка, раз её конвоирует лично он. Зефир заправляет этим крылом. Он тоже здесь недавно, появился около недели назад. И он явно хочет что-то доказать, потому что он жесткий сукин сын. Он без раздумий пускает в ход мышцы, чтобы подавить драки или осадить любого, кто рискнет огрызнуться.

Выглядит он крайне взвинченным, пока ведет женщину в центр комнаты. Двое охранников остаются у двери.

Эта женщина уже успела «подогнать» тюремную одежду под себя: её топ обрезан и превращен в короткий кроп-топ. Когда она извивается в наручниках, он задирается еще выше, открывая вид на стандартный черный спортивный лифчик. Она также подвернула пояс брюк, так что они сидят низко на бедрах, полностью обнажая подтянутый живот. С моего места в углу её кожа кажется безупречной. Но больше всего внимание привлекают её волосы. Черные, шелковистые… но когда она двигается, под ними вспыхивают яркие цвета, переливаясь в свете люминесцентных ламп. Кажется, нижний слой окрашен во все цвета радуги. Это выглядит необычно и вызывающе. И у меня такое чувство, что она сама такая же дерзкая, как её прическа, судя по проклятиям, которые она бросает в адрес офицера за своей спиной.

Возможно, именно это так взбесило Зефира. У этой женщины явно проблемы с субординацией. Его лицо темнее обычного, а в глазах бушует шторм ярости. Я не люблю, когда он срывается. В гневе он подобен тайфуну, и наказание несут все. Даже если накосячил кто-то один.

Женщина бьется в наручниках, пытаясь повернуться к нему лицом, но он держит её крепко. Дождавшись, когда она перестанет сопротивляться, он наклоняется и шепчет ей что-то на ухо. Её верхняя губа дергается в оскале в ответ на его слова, прежде чем он расстегивает наручники. Зефир слегка толкает её в спину и отступает, быстро уходя и бросая пару резких приказов охранникам на постах.

Женщина оглядывает комнату. Почти все продолжают пялиться на неё. Так всегда бывает, когда в нашей популяции появляется кто-то новый. А последнего привозили пару недель назад, так что для нас это событие дня — ведь наши будни настолько однообразны, что сливаются в одно пятно.

Она стоит, выпрямившись, уперев руки в бока.

— Ну и теплый же у вас тут прием, — саркастично бросает она в пустоту зала.

Уайатт реагирует первым. Он спрыгивает со стола и направляется прямо к ней, протягивая руку.

— Уайатт, — представляется он. — Запомни, потому что позже ты будешь выкрикивать это имя.

Она смеется. И руку не жмет. Я вижу, как она оценивает его, склонив голову набок. На мой взгляд, в ней около пяти футов десяти дюймов — макушкой она как раз достает ему до подбородка.

— М-да, пожалуй, пас, — заключает она. — Ты бы за мной не угнался, даже если бы очень постарался, не говоря уже о том, чтобы заставить меня что-то кричать. Разве что инструкции.

Брови Уайатта взлетают вверх, он заметно ощетинивается. Кажется, ему еще никогда не отказывали. Честно говоря, я в этом уверен — за тот месяц, что я за ним наблюдаю, он переспал с половиной заключенных, а вторая половина постоянно вьется вокруг него.

— Я знаю, что делаю, — его ответ звучит слабо, даже я поморщился. По залу проносится смешок — половина столовой всё еще подслушивает их разговор. Впервые я вижу его растерянным и не знающим, что сказать. Интересно.

— Конечно-конечно, большой парень, — слышу я снисхождение в её голосе. — А теперь, если ты не против, я пойду поем. Во время оформления чертовски морят голодом.

Она похлопывает его по груди, проходя мимо, и направляется к раздаче в глубине зала. Уайатт замирает на месте, сузив глаза. Он не привык, когда его игнорируют или отшивают. Через секунду он встряхивается и возвращается к своим, бормоча что-то, что заставляет их снова смеяться.

Я наблюдаю, как она идет по центральному проходу между рядами столов, словно по подиуму. Она не торопясь изучает еду и нагружает поднос. Жизнь вокруг возвращается в привычное русло, все снова едят и болтают, шум опять нарастает.

Я пытаюсь сосредоточиться на своем завтраке, стараясь заглушить этот гул, как вдруг в паре мест от меня раздается стук подноса. Я никогда ни с кем не сижу, и, к счастью, этот зал достаточно велик, чтобы мы могли рассредоточиться. То, что кто-то вторгся в мое личное пространство, заставляет мои нервы натянуться до предела.

Подняв взгляд, я вижу новую заключенную. Она сидит напротив, но я отчетливо вижу её номер. Девяносто Восемь.

Она удивила меня тем, что не примкнула к какой-нибудь группе. Она кажется из тех уверенных в себе людей, которые могут подойти к любому, кто им приглянулся, и навязать свое общество. Я думал, она станет женской копией Уайатта. Вся её аура кричит о том, что она хочет быть замеченной. И всё же, кажется, заводить друзей она не спешит.

Она начинает жадно поглощать сэндвич с беконом, вытаскивая мясо из одной булки и перекладывая в другую, отбрасывая лишний хлеб. У нее также тарелка с сосисками, яйцами, драниками, тосты и миска овсянки.

По сравнению с другими местами, где я бывал, еда здесь хорошая. На ней не экономят. Но Девяносто Восьмую это, кажется, мало волнует — она просто всасывает еду. Почти не жует, хватая кусок за куском, будто не ела несколько дней. Съедает всё до последней крошки. Даже возвращается к отложенной булке, чтобы вымакать яйца.

Я не из тех, кто судит людей за их привычки, но это просто… интригующе. Она явно в отличной форме, возможно, сжигает много калорий на тренировках.

Когда она проглатывает последний кусок, охранники начинают подавать сигналы к выходу. После завтрака нас разделяют: мы чередуем прогулки, душ и спортзал.

Вставая, она ловит мой взгляд и подносит к губам стакан апельсинового сока. Я замечаю глубокий коричневый оттенок её радужки. Он напоминает мне кленовый сироп: насыщенный, густой, со светлым кольцом по внешнему краю.

Она допивает сок и с грохотом ставит пустой стакан на стол, вытирая рот тыльной стороной руки.

— Привет, — говорит она гораздо мягче, чем я ожидал. После её стычки с Уайаттом я не думал, что она способна на такой голос.

Я лишь слегка склоняю голову в знак приветствия.

— Я Тацита. — Её имя скатывается с её языка и окутывает меня, словно аккорд. Я запечатываю его в памяти.