И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник - Страница 69

Он открыл глаза. Страх прошёл. Остался холодный, ясный расчёт. Официальный розыск исключался. Нельзя объявить в циркуляре: «Разыщите человека, который докажет, что я ошибся». Любой документ, проходящий через канцелярию, оставляет след. Значит, действовать предстоит самому, через доверенных людей и личные каналы. Без бумаг, без приказов, без канцелярии.

Ронге думал о человеке, которого никогда не видел. Кто он? Профессионал высокого класса, это ясно. Вена, Брно, Усти-над-Лабем, Блумау – он нигде не оставил почти никаких реальных следов. Аргентинский паспорт – легенда, и легенда хорошая. Но она рассыпалась при первой же проверке. Почему такой человек не позаботился о более надёжном прикрытии? Спешил? Или не дорожил легендой, потому что собирался сменить её на другую? Или что-то еще?

Ронге вдруг почувствовал холодок. Что, если Перейра хотел, чтобы его нашли? Что, если он с самого начала знал, что фиктивная контора в Цюрихе не выдержит проверки? Знал, и всё равно оставил адрес. И этот след должен был вывести на него, не сразу, не быстро, но неизбежно. Как нитка, за которую тянешь, а она ведёт в темноту, и ты не знаешь, что на том конце.

Ронге привык быть охотником. Пятнадцать лет он шёл по следу – агенты, вербовки, оперативные комбинации, и всегда он знал, что противник прячется. Противник боится. Противник убегает. А этот словно сам шёл навстречу. Он не агент Берлина. Скорее всего, не агент Петербурга. Он, возможно, вообще не агент в том смысле, в каком Ронге понимал это слово. Он – игрок. И его следующих ходов, кажется, не видит никто. Даже немцы, бросившие на розыск все силы, похоже, тоже не знают, кого ищут.

Ронге посмотрел на своё отражение в оконном стекле, бледное, с глубокими тенями под глазами. Он отогнал от себя эту мысль. Не потому, что она была неверной, а потому, что она была бесполезной. Сейчас важно было другое.

Он отошёл от окна и сел за стол. Отражение в стекле исчезло, и остался только дождь, косо летящий по диагонали. Ронге взял телефонную трубку, тяжёлую, с тканевым шнуром, и назвал барышне номер. В трубке зашуршало, загудело. Он ждал, глядя перед собой на стопку депеш.

Вайгель, начальник регистрационного отдела, ответил после пятого гудка. Голос у него был хриплый спросонья.

– Фридрих? Это Макс Ронге. Не разбудил?

– Нет, – соврал Вайгель, кашлянув. – Что-то случилось?

– Мне нужно посмотреть одну регистрационную карточку. Аргентинец, фамилия Перейра. Мог останавливаться в Вене в мае. Сможешь посмотреть прямо сейчас?

Вайгель не спросил зачем. Не спросил, почему так рано и почему звонок домой, а не запрос через канцелярию. Ронге три года назад вытащил его из одной сложной истории, без шума, без протокола. Такие вещи не забывают.

– Да, жди у аппарата. Мне надо двадцать минут.

Ронге положил трубку на стол, не вешая на рычаг, чтобы не разрывать соединение, и закурил. Двадцать минут. Он пододвинул к себе листок, на котором начал записывать возможные направления поиска. Швейцария. Италия. Триест, пароход на Буэнос-Айрес. Он обвёл «Триест» кружком. Ронге сидел, откинувшись на спинку кресла, и медленно курил. Пепел падал на стол, он этого не замечал. На листке появилась цепочка фактов, выстроенных в том порядке, в каком они стали ему известны. Он перечитывал её в пятый раз, пытаясь увидеть между строк то, чего не было в словах. Человек с аргентинским паспортом. Настоящим, это немцы установили точно, и Ронге не имел оснований им не верить. Прежде всего нужно установить даты. Без дат нельзя понять, когда он уехал, куда мог податься, сколько у него было времени.

Через семнадцать минут в трубке щёлкнуло, и голос Вайгеля произнёс:

– Записывай. Перейра, Хулио, подданный Аргентины, паспорт номер три-один-восемь-семь-четыре, выдан в Санта Фе два с половиной месяца назад. Зарегистрирован в Вене в «Отель де Франс» девятнадцатого мая, выписался двадцать пятого. Цель – коммерческая поездка. Возраст тридцать два года, рост средний, волосы русые, глаза серые. Особых примет нет. Больше ничего.

– Спасибо, Фридрих.

– Не за что, – ответил Вайгель и повесил трубку.

Ронге посмотрел на даты. С двадцать пятого он где-то жил уже без регистрации, иначе всплыл бы в другой карточке. А двадцать второго взорвал фабрику.

Он затушил сигарету и снова взялся за телефон. Теперь – звонок в железнодорожную жандармерию. У него был там Клаудиус, человек с лицом школьного учителя и душой архивариуса, который пять лет назад помог распутать дело о контрабанде оружия. Клаудиус никогда не спрашивал лишнего. Ронге набрал его домашний номер. Гудок, второй, третий. Трубку сняла жена, сонным голосом сказала: «Сейчас», и через минуту Клаудиус был у аппарата.

– Клаудиус, это Ронге.

– Приветствую, рановато вы. Тем не менее, слушаю.

– Мне нужны журналы паспортного контроля на швейцарской и итальянской границе. Период – с двадцать пятого мая по сегодня. Все аргентинские паспорта на выезд. Фамилия Перейра.

– С двадцать пятого мая, – повторил Клаудиус, и Ронге услышал, как он записывает. – Это почти две недели. Две границы. Несколько пунктов.

– Знаю. Сколько по времени это займет?

– Если только аргентинцы, к обеду сделаю. Подниму дежурных, пролистаем журналы.

– Без шума.

– Само собой.

Ронге снова закурил и подошёл к окну. Дождь кончился. Он стряхнул пепел на подоконник и вернулся за стол. Ронге снял трубку и назвал телефонистке номер в Инсбруке, горнострелковый округ, коммутатор штаба. Через минуту в трубке загудело, щелкнуло, и далекий голос произнес: «Дежурный, слушаю». Ронге назвал себя и попросил к аппарату капитана Хазе, который был начальником разведпункта. Хазе подошел через пять минут.

– Хазе, приветствую, это Ронге. Слушай внимательно. Мне нужно, чтобы ты опросил свои источники вдоль швейцарской границы. Все переходы от Фимберпасса до Шлухта, плюс Бреннер. Объект иностранец, европейский тип, говорит по-немецки без акцента. Рост средний, волосы русые, глаза светлые. Возраст около тридцати. Узнай, не проходил ли в последние две-три недели, не нанимал ли проводника, не спрашивал ли дорогу, не покупал ли еду. Никаких ориентировок, никакой полиции, только твои личные источники. Если заметите кого-то подозрительного, задерживайте, конвоируйте в штаб округа. Предупреди по своим каналам пограничников и жандармерию. Официальный приказ будет позже – выявлять и задерживать всех, пытающихся нелегально пересекать границу.

Хазе помолчал. Потом ответил:

– Понял. Сделаю. Ответ телеграммой?

– Телеграммой, шифром. И еще, Хазе, это неофициально. Без протокола.

– Понял, – повторил Хазе и положил трубку.

Хазе был из тех офицеров, которые понимали, что некоторые вещи не обсуждаются не потому, что они секретные, а потому, что времени нет.

Теперь Цюрих. Резидент в Цюрихе работал под крышей посольства. Можно было позвонить в посольство, попросить атташе, дождаться, пока его разыщут и передать сообщение голосом. Но это означало бы, что разговор пройдет через трех телефонисток, посольский коммутатор и бог знает кого еще. Ронге не хотел, чтобы содержание узнал кто-либо, кроме резидента. Он достал из ящика бланк шифрограммы, положил перед собой, разгладил ладонью. Он писал скупо, без лишних слов, каждое слово в шифровке стоило времени шифровальщика, а время шифровальщика сейчас было дороже чем золото. Текст он составил в голове за полминуты, пока курил, и записал разом, без помарок:

«Келлеру. Прошу установить владельца помещения по адресу ***, где арендовалась коммерческая контора *** в марте-апреле. Нужен словесный портрет арендатора. Его контакты. Способы оплаты, расходы. Образцы почерка. Всё установить лично, без протокола, под легендой проверки страхового случая. Ответ немедленно. Петер Кольберг».

Подпись «Петер Кольберг» – старый псевдоним, которым Ронге пользовался для связи с особо доверенной агентурой. Резидент в Цюрихе знал, кто такой Петер Кольберг. Ронге вызвал дежурного и отдал бланк. Телеграмма уйдет дипломатическим шифром через посольский узел связи в Берн, а оттуда наземным проводом в Цюрих. Это займет часа два. Быстрее было нельзя.