И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник - Страница 38

К семи утра все перекрестки в пределах Ринга и на главных радиальных улицах были заняты военными постами. Солдаты Четвертого полка дойчмейстеров, в серо-голубых мундирах и касках с медными орлами, стояли, держа винтовки Манлихера наперевес. Штыки были примкнуты, и в косых лучах утреннего солнца блестели холодной синевой. Лица солдат были безучастны, как у людей, выполняющих рутинную, хотя и непривычную работу. Они не смотрели на прохожих, но каждый их жест, каждый поворот головы говорил – город больше не принадлежит своим жителям.

На площади перед Парламентом, на фоне рухнувших колонн, теперь стояли два бронеавтомобиля. Это были неуклюжие, угловатые машины с клепаными корпусами, выкрашенными в тусклый серо-зеленый цвет. На крыше каждого, за щитком из котельного железа, торчал ствол пулемета Шварцлозе. Рядом с машинами, опершись на крылья, курили солдаты в кожаных шлемах и крагах.

Комендантский час, введенный с полуночи, уже дал первые плоды. Участки полиции были забиты задержанными. Хватали всех, кто не успел добраться домой к десяти вечера или вышел на улицу до пяти утра без специального пропуска. Основная волна арестов прокатилась по рабочим окраинам – Оттакрингу, Флоридсдорфу, Фаворитену. Жандармы и агенты полиции в штатском, вооруженные списками, составленными на основе доносов и партийной принадлежности, ходили по квартирам, стучали в двери и уводили людей прямо в ночных рубашках, не давая времени одеться.

Трамваи, обычно наполнявшие город звоном и гулом, сегодня ходили редко и нерегулярно. Вагоны, битком набитые перепуганными обывателями, тащились по рельсам, словно крадучись. На каждой остановке в вагон заглядывал патруль, выборочно проверял документы у пассажиров, и трамвай, лязгнув сцепкой, полз дальше. Многие маршруты были вовсе отменены, и на столбах висели наспех напечатанные объявления об изменениях в расписании, которые никто не читал, потому что никто не знал, будут ли их соблюдать.

Город был заклеен листовками. Они висели на стенах домов, на фонарных столбах, на дверях присутственных мест и даже на стволах каштанов в Штадтпарке. Текст, набранный жирным готическим шрифтом на немецком, венгерском и чешском языках, гласил:

«Объявление военного командования города Вены.

На основании Высочайшего указа Его Императорского и Королевского Величества, в городе Вене и окрестностях вводится военное положение.

Всякое передвижение по улицам в период с 22:00 до 05:00 запрещено. Нарушители будут задерживаться, а при оказании сопротивления – расстреливаться на месте.

Скопление более трех человек в общественных местах запрещено. Патрули имеют право открывать огонь без предупреждения.

Все собрания, митинги, сходки запрещены.

Владельцы заведений общественного питания обязаны закрываться не позднее 21:00.

За нарушение настоящих правил виновные подлежат суду военно-полевого трибунала.

Командующий войсками Венского гарнизона Фельдцейхмейстер Оскар Потиорек».

***

Временный штаб Эвиденцбюро разместился в казармах на Шауфлергассе – длинном трехэтажном здании из серого камня, построенном еще при Марии Терезии для расквартирования артиллерийской прислуги. Казармы стояли в глубине узкого двора, отгороженные от улицы высокой стеной с чугунными воротами, у которых теперь круглосуточно дежурили часовые с примкнутыми штыками. Внутренние помещения были наспех приспособлены под нужды разведывательной службы. В бывшей солдатской столовой поставили столы, заваленные бумагами, телефонные аппараты и пишущие машинки. Вдоль стен высились штабеля ящиков с неразобранными архивами, спасенными из-под обломков Военного министерства.

Ронге сидел за столом у окна, выходящего во двор. Левая рука его по-прежнему висела на перевязи. Перед ним лежала раскрытая папка с донесениями, поступившими за последние двенадцать часов. Лицо, осунувшееся и бледное, было того же серого цвета, что и стены казармы. Глаза, воспаленные от недосыпа, смотрели на строчки, но видели лишь мешанину из бесполезных сведений.

В помещении стоял постоянный гул. Телефонисты, унтер-офицеры с наушниками, монотонно повторяли в трубки названия участков и фамилии задержанных. Писаря стучали клавишами «Ундервудов», записывая сводки. Адъютанты сновали между столами, поднося все новые и новые бумаги. Воздух был спертым, несмотря на открытые форточки, и Ронге время от времени проводил ладонью по лбу, стирая испарину.

Сводки, поступавшие из полицейских управлений, жандармских постов и военной комендатуры, были удручающе однообразны. За истекшие сутки в Вене и пригородах было задержано двести тридцать семь человек, «подходящих под описание преступника».

Ронге перелистывал страницы. Чешский портной из Флоридсдорфа, задержанный за то, что вышел из дома без документов. Хорватский коммивояжер, у которого в чемодане нашли карту Вены с карандашными пометками, оказалось, он отмечал адреса клиентов. Итальянский пекарь из Триеста, арестованный по доносу соседа, утверждавшего, что пекарь «подозрительно хорошо говорит по-немецки». Студент, застигнутый комендантским патрулем на улице после десяти вечера. Все они, после короткого допроса, были отпущены за недостатком улик, либо переведены в разряд «административно задержанных» и оставались в камерах до выяснения обстоятельств.

Особую головную боль доставляла политическая полиция. Ее агенты, действуя с усердием, граничащим с истерикой, заваливали Эвиденцбюро рапортами о «выявленных заговорщических ячейках», «тайных складах оружия» и «подозрительных собраниях». Каждый такой рапорт требовал проверки, и каждая проверка заканчивалась ничем. В одном случае «складом оружия» оказался чулан с охотничьими ружьями старого егеря, в другом «заговорщической ячейкой» – кружок чешских гимназистов, читавших Крамаржа и споривших о политике. Политическая полиция, напуганная масштабом провала, теперь пыталась выслужиться, хватая всех без разбору и громоздя горы макулатуры, под которыми погребалась любая возможность найти реальный след.

Ронге захлопнул папку и откинулся на спинку стула. Плечо ныло. Он закрыл глаза, пытаясь хотя бы на минуту отрешиться от этого хаоса, но в тот же миг дверь распахнулась, и в помещение быстрым шагом вошли трое.

Первого он узнал сразу. Генерал-майор Антон фон Калита из Генерального штаба. Сухой, подтянутый, с седыми висками и холодным взглядом светло-серых глаз. За ним следовал высокий полковник с надменным лицом и моноклем в правом глазу, которого Ронге видел раньше в приемной фон Гётцендорфа, но имени не помнил. Третьим был капитан в безупречно сидящем мундире, адъютант, державший под мышкой толстую кожаную папку.

Ронге поднялся, превозмогая боль в плече.

– Господин генерал-майор, – произнес он, вытягиваясь, насколько позволяла повязка. – Чем обязан?

Фон Калита не ответил на приветствие. Он оглядел помещение, задержал взгляд на пишущих машинках, на ящиках с архивами, на усталых лицах офицеров, и брезгливо поджал губы.

– Майор Ронге, – заговорил он отрывисто, словно отдавал команду на плацу. – Я уполномочен Военным министерством и Генеральным штабом проверить вашу работу, но прежде хочу довести до вашего сведения следующее. Командование вооруженными силами более не намерено терпеть бездействие вашей службы. Эвиденцбюро провалило все, что можно было провалить. Вы не предотвратили ни одного теракта. Вы не смогли защитить собственного начальника и собственное здание. Вы не имеете ни малейшего представления о том, где находится преступник и когда он нанесет следующий удар. Предупреждаю, ещё один провал, и Генеральный штаб будет требовать немедленной передачи всех материалов расследования в ведение полевой жандармерии, а также ареста всего личного состава Эвиденцбюро по подозрению в преступной халатности и пособничестве врагу.

В помещении воцарилась мертвая тишина. Писаря замерли, не донеся пальцы до клавиш. Телефонисты обернулись, забыв о трубках. Ронге почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он медленно перевел взгляд с фон Калиты на полковника с моноклем, затем обратно.