Порядок вековой - Краули Джон - Страница 2

Перед ним встала более общая теоретическая проблема. Разумеется, само по себе присутствие его эйдолона в прошлом изменит дальнейшую историю мира, пускай и весьма незначительно. Комичные парадоксы вроде убийства собственного дедушки и так далее не интересовали и не удивляли Каспара, ну а с вероятностью, что его действия до неузнаваемости изменят привычный ему мир, он считался постоянно и полагал, что статистически шанс повлиять на что-либо, кроме собственного финансового состояния, крайне невелик. Он был, однако, человеком высоких моральных устоев и по этой причине отверг варианты, подобные находке «Кохинора» задолго до его подлинных первооткрывателей. Нет, ему требовалось извлечь из прошлого нечто совершенно тривиальное, обыденное, то, о чём в прошлом никто не пожалеет, но в настоящем оценят высоко; то, что можно добыть, приложив незначительные усилия и исказив ход событий прошлого в минимальной степени; то, что он сможет без опасений объявить результатом своей случайной находки; нечто столь компактное, что путешествие «сквозь время» вместе с ним этому объекту не повредит.

Решение явилось внезапно, как все посещавшие его идеи, словно по мановению руки дарующей; он узнал, что его прапрадед разъезжал по тропикам с торговыми миссиями, а на чердаке дома его матери (откуда Каспар не испытывал потребности съезжать) всё ещё плесневеют какие-то старые журналы и документы. Он обследовал их и не нашёл ничего интересного. Но даты совпадали.

Каспар оставил на рецепции записку с просьбой разбудить его до рассвета. Не без труда добившись, чтобы сейф открыли и отдали кейс, и с ещё большим трудом выцыганив себе обильный завтрак в столь ранний час (Каспар не планировал принимать пищу в ходе своей экскурсии), он прибыл в намеченное место ещё до наступления ужасающего тропического рассвета, заплатил таксисту и остался во тьме достаточно плотной, чтобы проделать необходимые приготовления и переодеться. Костюм — льняной, с рубашкой, шляпой и туфлями — он взял напрокат у театрального костюмера за двадцать долларов; оставалось лишь надеяться, что в 1856-м эта одежда не вызовет лишних вопросов. В заключение он извлёк из кейса медную монету. Она ему дорого обошлась, ведь требовался экземпляр без потёртостей и отчеканенный в определённый период. Повертев её между пальцами, он подумал, что если расчёты неким немыслимым образом оказались неверны, и путешествия он не переживёт, монета, по крайней мере, станет интересным оболом для Харона.

Из невообразимого хаоса непрерывной стохастической выдумки Времени в обличье Каспара Дзета, или кого-то очень похожего, под банановым деревом в 1856-м проявилась одна непредвиденная деталь: борода почти по пояс. Стояла невыносимая жара.

Пригороды, разумеется, дематериализовались. Дорога, на которой он стоял, превратилась в грязную тропу, и по ней ехал на повозке коротышка-индеец подозрительного вида в ситцевой рубахе. Каспар двинулся за ним, и к моменту прибытия в центр города его театральные туфли покрылись плотным слоем глины. Он старался выглядеть непринуждённо и спокойно, припоминая заученные карты города. Общаться ему ни с кем не хотелось, и почтамт он разыскал без особого труда, никак не нарушив течение разношёрстной толпы негров, индейцев и европейцев по грязным улицам. Он был абсолютно лишён юмора, а воображением, помимо ригидно-абстрактного, обладал лишь зачаточным; это позволило ему полностью сосредоточиться на своём плане и не упасть, как мог на его месте кто-то другой, в обморок от изумления и благоговения перед первым, последним и единственным для человека переходом такого рода.

— Пожалуйста, конверт, — обратился он к мулату в клетушке из бронзы и красного дерева.

— Да, сэр.

— Сколько времени будет идти местное письмо?

— В городе? О, прибудет с вечерней почтой.

— Превосходно.

Каспар отошёл к длинному, в чернильных пятнах, столу, выбрал стальное перо из предлагавшихся там и надписал конверт, адресовав его Георгу фон Гумбольдту Лэсту, эсквайру, в городской «Гранд-отель». Он постарался воспроизвести старомодный закруглённый почерк, в котором набивал руку неделями. Несколько мгновений он не мог разобраться, как сложить и запечатать старомодный конверт, но справился с этим и отдал равнодушному мулату пустое письмо. Потом положил на мраморный прилавок драгоценную монетку. И впервые с начала путешествия у Каспара учащённо забилось сердце, когда он стал наблюдать, как неторопливые длинные коричневые пальцы приклеивают марку, ставят штемпель, помечают росчерком пера и опускают в подобную голодному рту прорезь бронзового ящика позади.

Оставалось лишь появиться в «Гранд-отеле», объяснить, что его багаж ещё не доставили из порта, и посидеть на террасе, изнывая от жары, голода и нетерпения, до вечерней почты.

Единственным аспектом процесса, относительно которого у Каспара не было уверенности, оставалась продолжительность: потребует ли присутствие его эйдолона в фиктивном прошлом такого же «времени», как и в фиктивном настоящем? Ответ оказался утвердительным. Когда вечером, крепко прижав конверт к груди, Каспар снова возник под банановым деревом, но уже без бороды и в пригороде, с его вечными пробками и вонью выхлопов, к западному горизонту уже клонился пылающий газовый шар красного солнца: на том же месте пребывало оно и в 1856-м.

Он решил всё-таки выпить рому.

— Мам, — сказал он, — как думаешь, в тех бумагах твоего прадеда может отыскаться что-нибудь ценное?

— В каких бумагах, дорогой? А, я вспомнила. Не знаю. Я думала одно время их историческому музею передать. А что там может быть ценного?

— Ну, скажем, старые марки.

— О, смотри там что хочешь, дорогой Каспар.

Каспара не удивило (хотя остальному миру вскоре, по его планам, суждено было удивиться), что среди выцветших, покрытых водяными пятнами дневников и документов обнаружился бледно-коричневый конверт (за неуловимое мгновение, проведённое им в странствии «вперёд» вместе с Каспаром, он превосходно состарился), а в правом верхнем углу его — розовая марка ценой в пенни, визуально непримечательная, выпускавшаяся очень недолго в 1856-м королевской почтовой службой колонии Британская Гвиана.

Единственный известный экземпляр этой марки, «уникум», находился в собственности консорциума богачей, предпочитавших не разглашать своих имён, и оценивался в миллион долларов. Каспар Лэст ещё не решил, что выгоднее — самому выставить марку на продажу или предложить её владельцам уникума, которые, несомненно, выложат кругленькую сумму, чтобы завладеть его экземпляром и уничтожить, сохранив таким образом уникальность своему уникуму. Другой на его месте сожалел бы о том, что единственный успешно извлечённый из несуществующего прошлого артефакт исчезнет в огне, но Каспару не было до этого дела. Ему предстояло развести другой костёр, чуть более болезненный, в котором исчезнут его записи и распечатки, выводы относительно природы времени и возможности перемещаться в нём, а также об ортогональной логике, посредством коей всё это достигалось.

Экскурсия закончилась. Единственное напоминание, которое она оставила по себе, было как ни мало, но для его бренной жизни — исключительно важно. Дальше он собирался путешествовать первым классом.

2

Встреча в Хартуме

Могло всё начаться и совсем иначе; возможно, так оно началась нынче снова, в другом месте и времени, подобно сюжетам Стивенсона, где различные истории лишь постепенно обнаруживают внутреннее единство...

Парадокс этот болезнен, так болезнен, что единственный выход для хрониста — полностью абстрагироваться от него и продолжать работу. Игнорирование, стержневое для деятельности Дружества, требует стиля мышления, который столько отличен от повседневного, причинно-следственного, что его и представить, в буквальном смысле, невозможно, И лишь в неизменности участка за пределами всех систем отсчёта, Клуба, осмеливались они размышлять об этом, устроившись в глубоких кожаных креслах или восседая за длинным столом с вырезанными на нём именами.