Порядок вековой - Краули Джон - Страница 19

— Значит, тебе необходимо вернуться и предотвратить это убийство.

— Ты не понимаешь! — в неописуемом отчаянии воскликнул временный президент. — Правила, которыми руководствуется Дружество, воспрещают члену общества вернуться в место и время, прежде уже изменившиеся от его присутствия, и...

— И...

— Дэнис Уинтерсет — это я и есть.

Ангелица смерила взглядом временного президента — достопочтенного Дэниса Уинтерсета, четырнадцатого временного президента Дружества, — и на её прозрачном лице отобразилось приятное удивление, словно она угнала нечто, доставившее ей удовольствие. Она рассмеялась и смех её был как журчание фонтана, у которого они сидели. Она смеялась и смеялась, а пожилой мужчина в чёрном пальто и шляпе сидел рядом с нею молча, испуганный и озадаченный.

6

Статуя мальчика-Давида на углу Гайд-парка

Выпадают дни, когда мне кажется, что я действительно помню, и дни, когда я не помню ничего, и дни, когда я помню лишь, что иногда вспоминаю. И дни, когда мне кажется, что я узнаю кого-то вроде себя: человека, идущего размеренным шагом по Стрэнду или Бонд-стрит, с «Таймс» под мышкой и сложенным зонтиком, человека не без военной выправки, седоусого (старше, чем он был, когда я, кажется, с ним познакомился, но ведь и я сам, конечно, стал старше), с несмываемым загаром от далёкого солнца на щеках. Я не пытаюсь поймать его взгляда, или он моего, но с трудом подавляю желание перехватить его, остановить, спросить... Потом я задумываюсь (если успеваю вспомнить), не пишет ли он тоже по вечерам хронику, не составляет ли свою историю, которую допустимо рассказывать в любом направлении, начиная с любого момента, на пути в лес, растущий из моря.

Больше я не стану заглядывать в эту составленную мной хронику. Я должен лишь завершить её.

Меня зовут Дэнис Уинтерсет. Я родился в Лондоне в 1933-м, единственным сыном врача с Харли-стрит, и самое раннее моё воспоминание относится к слезам на щеках моего отца во время операции; он только что услышал новость о крушении дирижабля К101 при первом перелёте и гибели всех пассажиров{5}.

Мы тогда жили над отцовской клиникой, в маленьком доме, детскую комнату которого я отчётливо помню, хотя меня увезли из Лондона в деревню с другими детьми, когда мне было только шесть, а здание разрушила бомба в 1940-м. При падении стены убило мою мать; отец в тот день был на дежурстве скорой помощи в Ист-Энде и не пострадал.

Он толком не понимал, как со мной себя вести, и я сам не понимал, как мне быть; всю жизнь я разрывался между желанием постичь, чего от меня ожидают близкие и любимые, и пониманием, что в действительности я этим заниматься не желаю. Окончив университет, я решил (отец такой перверсии сочувствовать не мог) податься на службу в министерство колоний. Для отца было непостижимо, на кой мне эта совершенно бесперспективная (по общему мнению, если не считать допотопных полковников и любителей переписываться с редакцией «Таймс») стезя. Я тоже не мог объяснить. Как предположил впоследствии психоаналитик, я выбрал её именно потому, что этот выбор никому не понравился бы. Это объяснение со временем перестало меня устраивать.

В послевоенном десятилетии Империя переживала диковинный поздний расцвет, министерство по делам колоний бурлило лихорадочной жизнью, тысячи моих коллег отправлялись на места службы. Колониальный департамент разбух до невиданных за десятки лет размеров, многие офицеры, слишком привыкшие к армейскому быту, завербовались туда, а ещё — молодые и несмышлёные, вроде меня. В итоге я оказался младшим сотрудником переходной команды в центральноафриканской стране, которую здесь называть не стоит; мы пытались навязать новому туземному правительству как можно больше черт цивилизации в виде парламента, дисциплинированной армии, дипкорпуса и судебной системы.

Мы не слишком-то преуспевали. Институты, без которых британцы себе не мыслят цивилизованной жизни, для многих африканцев (и они не стеснялись мне этого объяснять) были чем-то вроде изысканных коробочек из-под печенья от «Фортнам-энд-Мэйсон», расписанных в японском стиле; они часто встречаются в африканских краалях, поскольку местные вожди и шаманы обожают туда свои талисманы складывать. Почти сразу посте прибытия стало ясно, что главнокомандующий армией недоволен темпами преобразований и никакой нужды в специальном обряде перехода к африканскому, то бишь его собственному, стилю управления не ощущает. Единственное, чего наша комиссия могла надеяться достичь, это эвакуировать из страны как можно больше британцев без кровавой бани.

Но даже это оказалось непростой задачей. Мы, люди молодые, насилу втолковывали пожилым плантаторам, что защищать их земли от конфискаций будет некому, что по законам нового государства им палку воткнуть некуда, что, как бы ни любили их слуги и работники, а лучше бы собирать пожитки, да так, чтобы в несколько маленьких фургонов всё поместилось. С другой стороны, приходилось успокаивать торговцев и алмазодобытчиков, заверяя, что при желании они вполне могут нажиться на закрытии границ, вот только результаты этого не поддаются надёжному прогнозированию.

Однажды вечером, сильнее обычного уверенный, что никому из британцев, за которых я отвечал, не удастся покинуть страну живым (и что они этого вряд ли заслуживают), я стоял в баре «Плантатор», недавно переименованном в клуб «Республика», потягивал джин с вермутом (тоник уже неделями не подвозили) и слушал мерный шелест вентиляторов. Завсегдатай из местных, с которым я был шапочно знаком, приветствовал меня взмахом руки; я кивнул и снова погрузился в свои мысли. Спустя миг он оказался рядом со мной.

— Извините, — сказал он, — можно вас отвлечь на минутку?

Выражение его лица было чрезвычайно комичным, а может, это мне так через пелену усталости показалось. Он терпеливо выждал, пока я перестану хохотать, и заговорил снова. Его звали Росси, и он много лет провёл в Африке, где брался за любую работу. Он был из тех англичан, которые не загорают до коричневого оттенка, а лишь до грязно-серого, глаза у него вечно слезились, веки воспалялись, больно смотреть было.

— Я к вам обращаюсь по просьбе одного человека, которому нужна ваша помощь, — сказал он наконец.

— Я помогу, чем смогу, — ответил я.

— Он тут давно живёт, в этой стране, — сказал он, — подзадержался, хочет покинуть.

— В такой ситуации оказались многие, — ответил я.

— Не совсем.

— Как его зовут? — сказал я, вытаскивая записную книжку. — Я передам в комиссию его обращение.

— В том-то и дело, — Росси придвинулся ко мне. На другом конце бара громко захохотала компания, состоявшая из огромного негра с очень чёрной, блестящей до синевы кожей — он был недавно произведён в ранг фельдмаршала, — и двух полковников, британцев, невысоких и тощих. Они смеялись в унисон с фельдмаршалом, хотя не так громко, как он, и зубы у них были не такие крупные и белые.

— Он сам хочет вам назвать своё имя, — произнёс Росси. — Я только передаю его сообщение. Он хочет увидеться с вами, поговорить с вами. Я сказал, что передам. И всё.

— Чтобы сказать нам?..

— Не вам. Не всем вам. Только вам одному. Вам одному.

Я отпил тёплой ароматной жидкости, но она застряла у меня в горле.

— Мне?

— Он меня попросил, — с нарастающим нетерпением сказал Росси, — чтобы вы к нему приехали и увиделись с ним. Это недалеко. Он хотел только с вами поговорить, ни с кем больше. Он сказал, чтобы я настоял на этом. Он сказал, чтобы вы приехали один. Он пошлёт своего слугу. Он сказал никому больше не говорить.

Я мог себе представить много причин, по которым человеку бы хотелось пообщаться с комиссией тет-а-тет, но ни одной — для разговора только со мной. Пожав плечами, я согласился. Росси, по впечатлению, тут же выбросил задание из головы, потёр красное лицо и заказал нам выпивку. Когда её принесли, мы уже обсуждали гениальный план имперских чинуш сделать молодую республику самодостаточной: ясно было, что ни хрена из этой затеи не получится.