Поглощённая (ЛП) - Смиттерман Мег - Страница 30

Узловатые ветви медленно опускаются. Две луны освещают равнину вокруг, трава мерцает, тянется, как всегда, жадно тянется к Джулиану.

Бен перестает двигаться. Он держит меня, его пальцы прижаты к моей чувствительной сердцевине, пока волна за волной удовольствия сотрясают меня.

Дерево за спиной Джулиана начинает меняться. Его кора движется и изгибается, открываясь, обнажая ужасную черноту за ней. Джулиан вздыхает, откидывая голову назад, погружаясь во тьму, словно это густое черное масло. И дерево подталкивает его внутрь, его корни обвиваются вокруг ступней и лодыжек, утягивая его вниз, вниз, в эту пасть.

Я начинаю спускаться со своей вершины в то же время, когда Бен кончает, и меня почти снова захлестывает, когда он выдыхает мое имя, издавая беспомощные тихие звуки, изливаясь в меня.

Спускаясь с этой невозможной высоты, я возвращаюсь к себе по одной молекуле за раз, медленно опускаясь с небес. Небо тускнеет и гаснет, и мы снова в палатке, и есть только я и Бен, тело к телу, эта тихая связь.

Он нежно укладывает меня, вытирая мне лоб. Он укрывает меня ласковыми словами. Застегивает штаны. Он осторожно промывает мою рану, а я почти этого не замечаю. Я всё еще в бреду от удовольствия, даже когда боль возвращается. Я вымотана. Когда он меняет мою повязку на свежую, я едва могу держать глаза открытыми. Он бормочет еще какие-то низкие слова, успокаивающие и интимно тихие. И когда он убеждается, что мне удобно, он исчезает на мгновение. Вскоре возвращаясь с чашкой воды и чашкой с таблетками, и я глотаю и то и другое, слишком уставшая, чтобы протестовать.

Я нахожусь на грани потери сознания, не в силах позволить себе отключиться, в ужасе от того, что когда я проснусь, Бен исчезнет.

Я не могу думать о Джулиане. Не буду. Это был кошмар. Нереально. Совсем как Дарси. Ничто из этого не может быть правдой.

— Джонс, — говорит Бен, произнося мое имя как ласку. Он целует меня в лоб. — Мне нужно пойти найти Флеминга, хорошо? Накачать его чем-нибудь сильным. Твои обезболивающие скоро подействуют. Постарайся немного поспать.

Но меня беспокоит не боль. Меня беспокоит Бен, там, снаружи. С Ней. Это Джулиан. Это Дарси.

— Останься, — протестую я, мой голос звучит откуда-то издалека. Веки такие тяжелые. Я так устала. — Останься со мной.

— Я ненадолго.

— Она заберет тебя...

— Тшш. Спи. Я вернусь прежде, чем ты успеешь заметить.

Я просыпаюсь в темноте, мое плечо ноет пульсирующей болью. Голова тоже болит, а тело ломит, оно стало негибким, сопротивляющимся движениям.

Я переворачиваюсь на здоровый бок на койке, вглядываясь в темноту, пока глаза привыкают.

— Бен?

Ответа нет.

Я смотрю на часы: три часа ночи. Сердце падает. Бен ушел. Всё в палатке — наш секс, его сладкие слова после — это размытый туман. Либо я схожу с ума, либо эти обезболивающие были сильными. Осторожно сев, я включаю фонарь, моргая от внезапного света.

И тут до меня по-настоящему доходит: Бен пошел за Джулианом. Боже. Он никогда его не найдет. Джулиан исчез. А свою рацию я оставила на равнине, бросила вместе с курткой.

Я должна пойти за ним, вернуть его сюда. Он может бродить по равнине, по лесу, совсем один. Я не могу просто сидеть здесь и страдать херней, с огнестрельным ранением или без.

Стиснув зубы от боли, я свешиваюсь за край койки, тянусь за одеждой, и что-то бросается мне в глаза. Куртка моей матери. Она перекинута через стул, который Бен, должно быть, принес сюда, теперь испорченная моей кровью. А на полу валяется, вероятно, выпавший из кармана, пока Бен перевязывал мою рану, дневник моей матери.

Я сижу неподвижно, глядя на блокнот так, словно он может внезапно пошевелиться или исчезнуть.

Иди найди Бена. Иди за ним, пока с ним что-нибудь не случилось, если уже не случилось.

Дневник зовет меня.

Я медленно сползаю с кровати. Плечо горит. Встаю на четвереньки, и странное ощущение заставляет меня опустить взгляд. Пол покрыт ковром из растений. По телу пробегает дрожь. Так было всегда? Оно выросло только для меня? Впиваясь пальцами в мох, я знаю, что верно второе. Я, блядь, ненавижу это. Я уже собираюсь вырвать комья этой поросли, вырвать их с корнем и раздавить в кулаках, когда что-то останавливает меня.

Голос.

Нет, ощущение, знание. Это то же самое, что я чувствовала, когда прижималась голой кожей к деревьям в лесу и узнавала их возраст. Тот же зов, что я испытала, когда впервые наткнулась на водопад моей матери. Ужасное желание разложения, желание погрузиться, быть проглоченной целиком и убаюканной в Ее утробе. То же самое чувство, с которым я всегда ощущаю Бена, когда он движется по лесу.

Я внимательно прислушиваюсь.

Травы шепчутся под двумя лунами, струясь, как невозмутимое море. Пока... Вот — Бен. Я чувствую его движения, ботинки по темной почве, тело, пробирающееся сквозь высокую траву. Он жив.

Слава богу.

Я тянусь к дневнику матери, прижимая его к груди. Затем ползу обратно в постель, ахая, когда плечо дергается, блокнот в руках. Я тяжело дышу; даже это небольшое движение лишило меня сил. Я никак не смогу пойти за Беном сейчас. Я просто потеряю сознание по дороге.

А этот дневник важен. Мне нужно прочесть его сейчас, чтобы понять это место. Чтобы понять мою мать, чтобы понять себя. Она оставила его для меня, зная, что я приду сюда. И какую бы правду она ни оставила на этих страницах? Я не смогу двигаться дальше, пока не узнаю ее.

24

Из дневника Вирджинии Джонс

День первый

Я плакала, когда впервые увидела Планету. Просто зелено-голубая точка на нашем экране. Так похожа на Землю, но такая другая. Эта планета новая и идеальная, свежая; готовая для человечества. И в этот раз мы всё не проебем.

День второй

Сама Планета не поддается описанию. Она прекрасна. Великолепна. Я предполагаю, что если кто-то читает это, то он с Земли. Но на всякий случай: Земля, родная планета человечества, мертва. Мы всё еще живем там, но держимся на волоске. Это научно и биологически невероятно, что мы выжили там так долго после истечения нашего срока годности. Гидропоника и генетически модифицированные тепличные культуры, солнечная энергия, чрезмерно переработанная питательная «еда» и упрямый оптимизм всего вида — вот что помогало нам держаться.

Но наше время почти вышло.

И вот мы здесь, наконец-то стучимся в дверь потенциального нового дома. И она — самое идеальное, прекрасное, что я когда-либо видела. Со мной еще шестеро, мы исследуем эту чудо-планету, чтобы понять, пригодна ли она для жизни. Чтобы узнать, сможет ли она стать новым домом для человечества. У меня большие надежды.

День третий

Не знаю, как это описать... черт. Просто мои мысли скачут быстрее этой дерьмовой ручки. Ладно. Мы вышли группами, чтобы — осмотреть периметр, — как выразился Джон. Он и еще двое — военные, в целом бессмысленные, но полезные для организации и эффективности. Почему-то мне становится спокойнее от мысли, что у кого-то есть пистолет.

Самое странное: здесь почти нет животных.

Мы знали это заранее, зонды передавали такие данные, но... видеть это воочию очень странно. Здесь есть какие-то мелкие существа, похожие на кроликов, млекопитающие, похожие на оленей, и водоплавающие птицы, которых, как мне показалось, я видела вдалеке над рекой. Животный мир почти узнаваем? Похож на земной, и от этого у меня мурашки по коже.

Зоолог, Эндрюс, не кажется такой уж обеспокоенной.

— Ну, это логично, если условия были похожи на земные, — и всё в таком духе.

Нет, не логично, и она это знает. Здесь нет насекомых. Нет высших хищников. Только множество растений и беспомощные, съедобные животные. Какая эволюционная модель может это объяснить? О, послушайте! Я упустила самое главное. Когда мы пошли осматривать периметр, по указанию Джона, куда бы мы ни шли, флора как бы... следовала за нами. Она отслеживала наши движения! Реагировала на прикосновения! Это было похоже на... Господи, как бы это сказать? Растения здесь ведут себя так, будто могут чувствовать нас, не только через прикосновения. Как будто мы им интересны. Звучит безумно, я знаю. Но местная флора кажется разумной.