Святейший кровопийца. Том 2 (СИ) - Wismurt Dominik - Страница 46

В конце концов, дорога длинная.

Утро встретило меня густым туманом, который клубился над землёй плотной молочной пеленой, скрывая деревья, дорогу и само небо. Видимость упала до пятидесяти шагов, не больше. Звуки в тумане казались обманчиво близкими: где-то мычала корова, скрипел колодезный ворот, брехала собака, всё это звучало так, будто происходило прямо за спиной, хотя на деле могло быть за полверсты.

Я спустился во двор ровно в шесть. Красотка стояла у коновязи уже осёдланная, рыжий конюх, видимо, получил от хозяйки указание позаботиться об инквизиторском коне загодя. Кобыла была накормлена, напоена и явно находилась в превосходном расположении духа. Она потёрлась мордой о мою ладонь и тихо фыркнула, обдав тёплым дыханием.

— Доброе утро, красавица, — потрепал её по шее, — Готова к дороге?

Красотка мотнула головой, что в моей интерпретации означало согласие.

Анна появилась через десять минут. Она вышла из дверей трактира, уже в дорожном плаще, с небольшой кожаной сумкой через плечо. За ней следовали двое мужчин, первым оказался широкоплечий кучер, неразговорчивый мужик лет сорока с густыми бровями и тяжёлым подбородком, вторым был молодой, худощавый охранник с внимательными быстро бегающими глазами и коротким мечом на поясе.

Карета оказалась лёгкой, двухместной, запряжённой парой серых лошадей. Она была без гербов и опознавательных знаков, представляя собой добротный, но неприметный экипаж, именно такой, какой выберет человек, не желающий привлекать к себе внимание.

— Доброе утро, — Анна мило улыбнулась, и эта улыбка в сыром утреннем воздухе показалась мне неожиданно тёплой, — Туман, такой сильный, надеюсь, к полудню рассеется.

— Рассеется, — заверил я, — Ветер идёт с востока, через пару часов разгонит.

Мы выехали из двора «Старого дуба» и двинулись по дороге, которая тянулась белёсой лентой сквозь туман. Карета катилась впереди, покачиваясь на неровностях, я ехал чуть позади, держась правее. Красотка ступала мягко, почти беззвучно, слышался только глухой перестук копыт о утрамбованную землю да тихий скрип кожи седла.

Первый час ехали молча. Анна задёрнула шторку на окне кареты, и я предположил, что она дремлет, всё-таки было ранее утро, а не все люди так легко переносят ранний подъём. Я же наслаждался одиночеством, которое давала дорога, и прислушивался к миру вокруг.

Туман постепенно рассеивался, как я и обещал. Сначала проступили размытые, призрачные силуэты деревьев, потом появились плоские, бескрайние, уходящие к горизонту поля, на котором уже угадывалась бледная полоска солнца. Воздух был прохладным, насыщенным влагой.

Мир просыпался постепенно и лениво, как человек, которому некуда спешить. Над полями зазвучали жаворонки, мелкие, невидимые в высоте птицы, чья заливистая трель казалась единственным достойным звуком для такого утра. В траве у обочины шуршали мыши, на придорожном камне грелась, подставляя бок первым лучам солнца, зелёная ящерица.

Когда туман окончательно рассеялся шторка на окне кареты отодвинулась, и Анна выглянула наружу.

— Красиво, — произнесла она негромко, глядя на поле, залитое золотистым светом.

— Угу, — согласился с ней, — В столице такого не увидишь.

— Столица даёт другое, — женщина чуть улыбнулась, — Суету, толпу и ощущение, что тебя несёт поток, из которого невозможно вырваться. Здесь же можно дышать полной грудью, — Анна повела рукой, охватывая жестом открытый простор, немного наполовину высунувшись из окна кареты, и мой взгляд тут же замер на глубоком декольте бирюзового платья.

— Хмх-м, — действительно полной и очень красивой грудью, — пробормотал себе пол нос.

— Что вы сказали?

— Ничего, просто мысли вслух.

Надо же, а ведь графиня Ильина что вчера вечером, что сегодня утром обращается ко мне вполне официально, помниться в первую нашу встречу она ласково называла меня Сашенькой.

Я ещё раз кинул взгляд на женщину, к которой по воле обстоятельств забрался в окно и провел с ней шикарное, страстное утро. Анна была магом огня, горячая женщина в полном смысле этого слова.

Теперь же, Ильнина ни словом, ни делом не намекнула на то, что когда-то произошло между нами.

Стесняется? Смущена? Вряд ли, скорее всего вынашивает какой-то свой план в отношении меня.

— Анна, всё хотел спросить, вы давно живёте в Петербурге?

— Чуть больше трёх месяцев, с тех пор как… — она запнулась, и я заметил, как на мгновение дрогнули её ресницы, — С тех пор как овдовела, до этого я жила в основном в загородном поместье.

— А в Петербург перебрались для чего? — продолжил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо, словно обычная дорожная болтовня, а не допрос.

Анна на мгновение опустила голову, и я увидел, как по её лицу пробежала тень, впрочем, мимолётная, почти неуловимая.

— Сменить обстановку, — ответила она, и в голосе не было ни капли скорби, — Поместье после смерти мужа стало невыносимо скучным. Знаете, Александр, мой покойный супруг был человеком достойным, но невероятно занудным. Царство ему небесное, конечно, — она перекрестилась, но сделала это так небрежно, что жест больше напоминал отмашку от мухи, — У нас не было ни общих интересов, ни общих стремлений. Наш брак случился по воле родителей, так что, грешна, не горюю.

Ага, достойный… Помнится в прошлую нашу встречу анна говорила, что её муж был настоящим кобелём, не пропускающим ни одной юбки, впрочем, при постороннем человеке, пусть и охраннике, который сидел с ней в карете, женщина откровенничать не могла.

Впрочем, теперь и я не знал, где в словах Ильиной правда, а где ложь.

— Сочувствую, что вам пришлось жить в браке без любви, — произнёс я сдержанно.

— Не стоит, — Анна рассмеялась, и смех у неё оказался звонким, заразительным, — Сочувствовать можно тем, кто потерял что-то ценное, я же, если честно, обрела свободу и стала обеспеченной вдовой. Впервые в жизни распоряжаюсь собой, своим временем и, что немаловажно, своими деньгами. Знали бы вы, какое это пьянящее ощущение.

Красотка фыркнула, словно соглашаясь с графиней, и я невольно усмехнулся.

— Судя по вашему настроению, свобода пошла вам на пользу.

— Ещё как пошла! — глаза Анны озорно блеснули, — Я наконец-то могу путешествовать, куда хочу, есть что хочу и ложиться спать, когда захочу. Мой покойный муж, Дмитрий Евгеньевич, царствие ему небесное, заставлял отходить ко сну ровно в девять, потому что, видите ли, ранний подъём полезен для здоровья, при этом сам ложился в полночь, предварительно выпив графин мадеры.

— Суровые порядки, — хмыкнул я.

— Не то слово. Я три года не была в театре. Три года! Потому что благородной даме не пристало посещать увеселительные заведения без супруга, а супруг мой терпеть не мог театр, оперу, балет, и вообще, всё, что требовало от него просидеть больше часа на одном месте.

Анна говорила легко, с лёгким задором, размахивая рукой, и в её манере не было ни грамма горечи, только ироничная весёлость человека, который слишком долго терпел и наконец-то смог вздохнуть полной грудью.

Признаюсь, мне стало интересно. Если она и играла роль, то делала это виртуозно, потому что ни одна жилка на лице не дрогнула фальшиво, ни одна интонация не прозвучала неестественно.

Или же… она действительно была такой: искренней, дерзкой, не стесняющейся своих чувств. В этом мире подобная открытость в женщине встречалась редко, аристократки умели прятать эмоции за веером и вежливыми улыбками, а эта, не пряталась.

Мы проехали ещё несколько вёрст. Дорога стала шире и ровнее, видимо, приближались к какому-то крупному селу или городку. По обочинам замелькали указатели, навстречу попался обоз с сеном, и Красотке пришлось потесниться, пропуская волов с тяжело гружёной телегой.

Анна не стала задёргивать шторку и теперь ехала, свесив руку из окна кареты, подставляя лицо тёплому ветру. Солнце пробилось окончательно, заливая дорогу ярким светом, и волосы графини, выбившиеся из-под капюшона, вспыхнули медно-золотым блеском.