Ледяная невеста для герцога дракона (СИ) - Верховская Таля - Страница 1

Ледяная невеста для герцога дракона

Глава 1. Та, что умела летать

Мама говорила, что я родилась на льду. Моя память не сохранила ничего до того момента, когда подошвы моих крошечных ботинок впервые коснулись холодной, отполированной поверхности катка. Мир словно разделился на две части: там, за бортиком, — шум и овации зрителей, а здесь, на льду, — только музыка, движение и я.

Меня звали Алиса Волкова. И это имя гремело на спортивных каналах, пока не исчезло в тишине больничных палат, смешавшись с запахом лекарств и увядших цветов.

В десять лет я выиграла первый серьёзный турнир — мне вручили плюшевого медведя, который пах пылью. К двенадцати годам освоила все тройные прыжки. При попытке исполнить четверной прыжок неудачно приземлилась: лезвие конька предательски скользнуло, и я сложилась пополам. Хруст был громче, аплодисментов — я сломала руку. Мама плакала, когда меня увозили в больницу. Я тоже плакала, но не от боли — оттого, что пропускала соревнования. Боль была вторична: её можно перетерпеть. А проигрыш — это навсегда.

В пятнадцать лет я стала чемпионкой России среди юниоров. Золотая медаль— тяжелая, холодная на ощупь. Вокруг — цветы, вспышки камер, ослепляющие на мгновение. Мама смотрела на меня из зала, и её глаза сияли так, будто я выиграла не юниорский турнир, а Олимпиаду.

— Ты летаешь, дочка, — сказала она потом, обнимая меня. От неё пахло ванилью и тревогой. — Ты всегда умела летать.

Я была восходящей звездой. К 18 годам в моей коллекции были медали Чемпионатов Европы и Золото Универсиады. За холодную красоту и за то, что я никогда не улыбалась судьям, меня прозвали «ледяной принцессой». Я не умела улыбаться, когда внутри всё кипело, мышцы горели от перегрузки, а лёгкие требовали воздуха. Единственное, что я умела делать по-настоящему —кататься. Кататься так, чтобы зал замирал, музыка и лёд сливались в единое целое, а в конце программы зрители вскакивали с мест —даже если судьи занижали оценки из-за недокрута или неверного ребра.

Тренер любил шутить, но в его глазах всегда читалась тревога:

— Алиса, ты самая упрямая. Это страшнее любого таланта. Талант можно отточить, а упрямство ломает кости.

И это упрямство стоило мне здоровья. Я могла кататься часами, пока мышцы не отказывали, превращаясь в вату. Падать и вставать, пока пальцы ног не становились бескровными, а синяки не сливались в единое фиолетовое поле.

В девятнадцать я все-таки освоила четверной тулуп. Падала и вставала, пока не показала стабильный чистый выезд. Тренер тогда сказал, и голос его дрогнул:

— Тебе надо беречь спину. Ты уже на грани, Алиса.

Моим самым болезненным проигрышем стал чемпионат мира в двадцать лет. На последней минуте программы, на выезде из каскада, я неудачно упала, зацепив зубцом выбоину на льду. Ослепительная боль прострелила позвоночник. Хруст в спине был слышен, казалось, всему залу. Я закончила программу, улыбалась, кланялась, как кукла на пружине. Серебро. Лучшее достижение. И травма...

Врачи сказали потом, в кабинете с белыми стенами:

— С такой травмой восстановление — год. Или никогда. Спинной мозг не прощает ошибок, Волкова.

Я не верила в «никогда».

Спустя полгода пыталась вернуться. Четверной тулуп больше не получался — спина ныла при каждой попытке, напоминая о себе тупой, сверлящей болью. Тройные прыжки давались с трудом, тело помнило страх падения. Врачи говорили: «Хватит, Алиса. Ты уже всего добилась. Пора заканчивать, пока можешь ходить».

Тренер молчал. Он видел, что я ещё могу, но не говорил этого, потому что боялся за моё здоровье. Боялся, что однажды я не встану.

В двадцать три я объявила о завершении карьеры.

Пресс-конференция была короткой. Я поблагодарила тренера, врачей, федерацию. Сказала, что ухожу, потому что пришло время новых целей. На самом деле я уходила, потому что каждое утро просыпалась с болью в спине и с мыслью: «Мама, я не стала лучшей. Я не выполнила обещание».

Но маму я потеряла раньше. За год до её смерти врачи поставили диагноз — рак. Быстрые, жуткие новости, которые никто не хотел произносить вслух, шептались за закрытыми дверями. Она знала, что умирает. Я знала, что не смогу её спасти. Три месяца, которые я провела рядом с её кроватью, стали самыми долгими в моей жизни.

— Катайся, Алиса, — шептала она перед смертью. Её рука была сухой, горячей, как уголёк. — Ты рождена для этого. Не останавливайся.

Она ушла в пять утра. Я сидела рядом, держала её остывающую руку и смотрела, как угасает жизнь. Внутри всё замерзло. Лёд, который всегда был моим другом, вдруг стал моим сердцем.

После спорта началась пустота. Я пробовала тренировать — не понравилось. Видеть в детях свои ошибки было больно. Комментировать — скучно. Участвовать в ледовых шоу — деньги хорошие, но это не то. Не тот огонь, не тот адреналин, не тот миг, когда зал замирает, а ты паришь над ледяным полем, чувствуя себя богиней.

Я завела блог. Показывала трюки, давала советы, выкладывала красивые видео. Подписчики любили меня. Я задумала ролик из Карелии — катание на диком озере, настоящий лёд, никакой арены, только природа. Меня предупреждали: лёд тонкий, опасно, сейчас оттепель. Я не послушала.

Я всегда была упрямой. Это моя главная черта. И моя погибель.

Вода была адски холодной — ледяной.

Я провалилась под лёд и сразу поняла: это конец. Не потому, что не умею плавать. Просто лёд крошился под пальцами быстрее, чем я успевала сделать гребок. Края полыньи были острыми, как бритва, они резали кожу на руках. Холод сковал мышцы мгновенно — словно невидимые тиски сжали тело.

Перед глазами вспыхнули картинки— яркие, болезненные:

мама, улыбающаяся с трибуны;

мой первый золотой круг на ленточке;

тренер, произносящий: «Ты самая упрямая»;

зал, аплодирующий стоя;

моя последняя программа, когда я улыбалась, хотя внутри плакала от боли в спине.

Вода давила на грудную клетку, воздуха не хватало. Легкие горели, требуя кислорода. Я видела сверху мутный, сероватый круг неба—тянулась к нему, но тело тяжелело, словно наливаясь свинцом.

А потом была темнота— тяжёлая, абсолютная, беззвучная. И я исчезла. Боль ушла. Осталось только чувство невыполненного долга.

—Я не закончила программу…

Глава 2. Чужое тело

Глава 2. Чужое тело

Я очнулась от холода — не от того пронизывающего до костей, который терзал меня в карельских водах, а от другого: сухого, колючего, как иней на стекле. Он был везде: в воздухе, в каменных стенах, в моём собственном теле. Этот холод не входил внутрь, он жил там всегда.

Чьи-то руки сжимали мои плечи, трясли. Где-то вдалеке, будто сквозь вату, раздавались искажённые голоса:

— Дыши! Дыши, ради Создателя!

Меня переворачивали, давили на спину—вода выливалась из лёгких сама, без моего участия. Я кашляла, хрипела, выплёвывая жидкость. Грудь разрывало от боли, словно рёбра были сломаны. Сознание уплывало, возвращалось и снова уплывало— как буй на волнах.

Вспышки-обрывки:

серое, низкое, тяжёлое небо;

грубые сапоги рядом;

старуха в тёмном платке, крестившаяся странным жестом — пальцы складывались иначе, чем я привыкла;

мужчина в грубой одежде, державший меня за плечи, пока я извергала из себя воду, —его руки были тёплыми, живыми.

— Жива, — произнес он низким хриплым голосом. — Создатель милостив.

— Отнесите её в дом, — приказала старуха. — Быстро! Надо согреть. Иначе окоченеет!

Меня подхватили, понесли. Тело казалось невесомым, будто плыло на перине. Я попыталась размокнуть веки —они были тяжёлыми, как бетонные плиты. Сознание мерцало, как лампочка перед тем, как перегореть.

Последнее, что я запомнила, — стук собственного сердца: слишком быстрый, слишком слабый, чужой.