"Фантастика 2026-110". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Бобков Владислав Андреевич - Страница 1830

«Лимонные» расступились, вошел округлый тип в богатом кафтане ярко-красного, малиново-помидорного цвета. Тип всем своим щекастым лицом пытался показать, что он здесь самый главный и вообще, но чем больше он пыжился, тем больше становилось понятно, что это — не боярин, разве что из какого-то крайне захудалого рода, и кафтан, вполне возможно, ему дали поносить для понта. Настоящему боярину не нужно доказывать, что он настоящий — он и сам это знает.

— Кто такие? — задрал бороду тип.

— Хан какой-то вроде, — подсказал ему из-за спины кто-то из стрельцов.

— Хан… — тип обвел нас, собравшихся за столом, спесивым взглядом, — Пусть эти тряпки с лиц снимут!

Ну, знаете ли… Мне даже не сильно-то пришло играть негодование. Будут тут всякие надутые…из себя дирижабли строить!

Я медленно встал из-за стола.

— Ржевский, спроси у них, кто это такие и какого рожна им надо. И не вздумай меня великим называть!

— Хан Магаданский Эргэдэ спрашивает, кто вы такие и по какому праву мешаете ему принимать пищу?

Тип слегка потух. Но разве что слегка:

— Я — боярин Тимофей из рода Захарьиных-Яковлевых, послан со стрелецкой полусотней по велению царя государя Михаила Федоровича!

Аа, понятно. Одна из побочных веточек разветвленного рода Романовых. Еще бы — кому новоиспеченный царь доверит важную миссию, как не своему родственнику. Хотя… Судя по родственничку — либо миссия не очень-то и важная, либо царь Михаил не особо-то разбирается в людях.

— Ржевский, не молчи, переводи, — бросил я, презрительным ханским взглядом рассматривая боярина Тимошку.

Тот спохватился и быстренько перетолмачил мне сказанное, от себя добавив, что никаких бояр Тимофеев в роду Захарьиных он не помнит. Оно и понятно — либо новоиспеченный, либо решивший, что глупый хан в таких тонкостях не разбирается и самовольно повысивший себя в звании.

— Скажи им, что хан Эргэдэ подданным русского царя не является, странствует по своим делам и причину прерывать его трапезу так и не видит.

Выслушав перевод Ржевского, Тимоха продолжил считать себя дирижаблем:

— Пусть маски снимут!

— Никак невозможно, — даже не стал переводить Ржевский, — у них показывать лица посторонним людям считается грехом. Если кто увидит лицо хана или кого из его людей — того казнить нужно.

Тимоха надулся и побагровел, но все же не стал обострять.

— Может, это и не они вовсе… — с сомнением произнес он. Я мысленно выдохнул: кажись, ищут не нас, а кого-то другого…

И тут кто-то из стрельцов совершил типичную ошибку тех, кто находится среди иностранцев: он вполне громко произнес по-русски, считая, что его все равно не поймут:

— Да те самые! Лица скрывают, на Москву едут — все как сказано было! Берем их!

Глава 6

Стрельцы, исполняя приказ, качнулись было вперед, берясь за сабли — алебарда, с которой ассоциируется типовой стрелец, бердыш, то есть, в помещении несколько неудобна. Качнулись — и застыли.

На них смотрели черные дула мушкетов уже МОИХ стрельцов. И, что еще хуже: в сторону «лимонных» вытянулись руки нескольких моих людей. А в мире, где существует магия и боевые Слова, пустая ладонь как бы не страшнее заряженного огнестрела. Из мушкета ты, по крайней мере, знаешь, что может вылететь, а чем угостит тебя пустая рука — вопрос.

Два моих оборотня вполне могли своим Огненным Словом впилить в них те пламенные веретена, которыми пользовались их коллеги, нападая на меня. Те самые, что я все хотел выучить, но сначала никак не удавалось взять живьем того, кто знает нужное Слово, а теперь, когда такие знатоки нашлись, выяснилось, что я, видимо, как-то не дружу с Огненными, потому что никак не удавалось его запомнить. Всю дорогу, пока ехали до Омска, пытался — хоть плачь.

А тут еще и мой типа гарем активизировался. У меня же в нем Настя, ведьмочка моя, главное орудие моей боевой мощи, и еще парочка сюрпризов найдется.

«Гарем» оказался как бы не страшнее, чем оборотни и стрельцы, вместе взятые. Непонятные фигуры в черных балахонах, с лицами, закрытыми черной сеткой, такие себе назгулы на минималках. Вообще неясно, чем угрожают, но смотрятся жутко.

Побледневший Захарьин осознал, что он, как бы находится между двух вооруженных групп и в случае начала замеса — его нашинкуют первым и нашпигуют пулями. А потом еще и поджарят. Или наоборот. Осознал — и решил не обострять.

— Стойте-стойте-стойте! — замахал он руками, — мы все всё неправильно поняли! Никого хватать не надо! Я это… оговорился! Приношу извинения уважаемому хану!

Я, вальяжно сложив руки на объемистом животе — если честно, то это привязанная под одеждой подушка с перьями, не достигли еще мои объемы нужной для приличного хана солидности — медленно кивнул.

— Ржевский, скажи ему, что хан не гневается на посланников русского царя, но хочет, чтобы все посторонние покинули помещение и не мешали ему принимать пищу.

На этом стрельцы покинули помещение. И можно было бы продолжить «принимать пищу». Но аппетит как-то, знаете ли, пропал. Испортил его треклятый Захарьин своими словами.

«В масках, в Москву едут!» — это означает, что они не просто так до нас доколупались, а именно ищут тех, кто носит маски и едет в Москву. А такие люди на Омской дороге не бродят толпами, фактически — из таких здесь только мы. А это, в свою очередь означает, что Захарьин ищет именно НАС. Точно зная, что мы скрываем лица, то-то он потребовал их показать. Получается…

Получается, что царь Михаил о нас ЗНАЕТ.

И не просто знает в том смысле, что «Проверьте-ка там Осетровского, не у него ли царевич Ивашка скрывает!». Он знает, что мы выдвинулись из Осетровска на Москву, что мы в масках, то есть он знает подробности о нашем предприятии, которые невозможно угадать, можно только знать точно. Знать — и послать людей нам на перехват. А знает он эти подробности, о которых не все в моем городе-то были в курсе…

Ему кто-то сообщил.

Кто-то из тех, кто едет со мной, стучит Михаилу.

Кто-то из тех, кто едет со мной — предатель.

Мерзкое, доложу я вам, чувство — подозревать тех, кого считаешь близкими людьми, тех, с кем уже сроднился.

Оборотни? Мы с ними воевали, они вполне могли затаить, да вся эта история с примирением могла быть хитрым планом по втиранию в доверие. Тем более, цепочка здесь прослеживается вполне определенная: дети Эрлика — московские оборотни — Волков — Романовы. Вот только это во мне говорил обычный человек: начальник, товарищ, друг, муж, в конце концов. А вот подьячий Разбойного приказа, почти затихший последнее время, поднял голову и холодно произнес, что верить нельзя НИКОМУ. Пока не установлено обратное.

Тогда — кто?

Царевич? Кто его знает, может, все произошедшее — его личный хитрый план и он договорился с царем, чтобы выманить меня в Москву… зачем-то? Ржевский? Настя? Дита? Стрельцы? Аглаша?

На последнем имени мое сердце чуть не остановилось. Но Подьячий отбросил эмоции и приказал мне не доверять никому, до тех пор, пока не будет установлено точно, кто предатель, или же достоверно не выяснено — кто точно НЕ предатель. И нужно не рефлексировать, а выяснять. Вести расследование.

Жаль, что Клава осталась в Осетровске — моя названная сестренка оказалась неплохим таким контрразведчиком и уже осторожно опрашивала бы моих людей, выясняя, кто из них врет, кто под чужим Повелением, кто что. Я так не умею. Будем расследовать, как умеем.

Я вздохнул и сел на кровати в своем «номере», на которой лежал, размышляя о происходящем. За дверью что-то неразборчиво пробормотали стрельцы, охранявшие мой покой и в помещение без стука шагнула одна из обитательниц моего гарема.

Откинула с лица чадру — и оказалась царевичем Иваном.

А вы как думали? Тащить его с собой как есть — есть риск, что смогут опознать. Даже если закрыть лицо, как всем нам — очень уж запоминающаяся у него фигура, сушеного богомола, кто-то может обратить внимание. А под паранджой — только рост, который уже не так бросается в глаза. Тем более, навряд ли кому в голову может прийти, что царевич наденет женские одежды.