"Фантастика 2026-110". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Бобков Владислав Андреевич - Страница 1741

Словом — у Ржевского все было настолько хорошо, что это даже настораживало.

Вот у меня все было не настолько радужно.

Нет, так-то — все тихо и спокойно, но…

Меня настораживала та история с Пронскими. На первый взгляд — забавная, практически комедийная ситуация, но, если присмотреться…

Бояре не требуют у других бояр выдачи их людей для наказания. Просто потому, что ни один боярин своего человека не отдаст. Сам накажет, если посчитает нужным, но не отдаст никогда. Спрашивается в задаче — с чего тогда Пронский этого требовал? Да еще угрожая обратиться к царю, если я его требования не выполню? По сути, я попадал в вилку — или я отдаю Ржевского, чем роняю свою репутацию в ноль и лишаюсь возможности обратиться за помощью к кому бы то ни был, потому что выдать своего человека, это зашквар, либо не отдаю и тогда отвечаю за действия своего поручика перед царем. А там ситуация такая, что оправдаться было бы крайне сложно. И царь-государь вполне мог недвусмысленно сверкнуть глазами и лишить меня своего расположения, после чего жить мне останется примерно… ну, сколько там понадобится отряду стрельцов, чтобы доскакать до моего терема? Ну, плюс еще с полчаса жизни, пока бояре решают, кто именно меня прикончит.

Сначала я решил было, что это была хитро подстроенная ловушка, но потом, поразмыслив, решил, что — нет. Не совсем. Во-первых, в боярских стычках бить по чужим людям — дурной тон он же вышеупомянутый зашквар. Во-вторых же — слишком велика цепь случайностей, приведших Ржевского в баню Пронских. Он мог и не решить напиться, пойти в любой другой кабак, клюнуть на первую попавшуюся девку или отправиться к любой другой, не заметить, что Настенька идет в баню… Нет, отказаться от мысли добраться до нее, потому что слишком сложно — Ржевский как раз не мог. Да и если бы сыночек не приперся не вовремя — опять-таки ничего бы не было. Скорее, это не ловушка, а импровизация на скорую руку, прокатит — не прокатит. Хотя… Нет, теоретически, можно было бы постоянно следить за домом, ожидая, пока мой поручик из него выйдет, потом поймать его на Повелении, сделать так, чтобы он напился, потом отправился к Пронским, а там уже Настенька на изготовке и сыночка Олежек — там же. Теоретически — так могло быть. Практически — нет. Здесь наоборот — слишком серьезный план, тот, кто такие планы составляет, не допустит, чтобы все провалилось только потому, что я решил наказать Ржевского сам. Да и Настенька, насколько я знаю об этой боярышне — не та личность, которую можно задействовать в такой схеме. Не те актерские способности и не то умение держать язычок за зубами.

Однако — пришло в голову одному, придет в голову и кому-нибудь посообразительнее. Надо быть готовым к тому, что бояре, не найдя способ достать меня грубой силой, пойдут путем интриг и морем крови… нет, море крови — не из этой песни. Путем интриг и подстав, скажем так.

Блин. Или это все же и была — ловушка? Жаль, что Ржевский уже уехал, нельзя его проверить на то, под Повелением он или нет. А через зеркало Повеление не действует… или действует? Блин, а ведь мы этого ни разу не пробовали! Интересно…

Я вскочил, потирая руки и охваченный жаждой деятельности, и в этот момент в мой кабинет вошел Нафаня:

— Викентий Георгиевич! Там… за вами пришли.

Кого там еще на блинной сковородке принесло? Я шагнул к двери…

Так. Стоп.

— Ко мне?

— Нет, — лицо моего сотника было встревоженным, — За вами. Из Приказа тайных дел.

За каким блином я мог понадобиться этому Приказу? Не то, чтобы встревоженный, но озадаченный, я вышел к гостям.

И понял, что не гости это ни разу.

Вдоль стен сеней стояли мои стрельцы, человек двадцать. Без мушкетов, но каждый держит руку на сабельной рукояти. В центре помещения — боярин, в высокой шапке, золотом форменном кафтане — значит, как официальное лицо явился — и здоровенные мужики в серо-голубых, сизых, кафтанах.

Царские псари. Суровые ребята, которые отвечают за охотничьих псов царской псарни, а там такие зверюги, которые могут медведя заломать. Сворой, не в одиночку, но все же. А еще эти суровые ребята, наверняка под одеждой обвешанные защитными амулетами, как кольчугой, выступали в роли этакой группы захвата, когда Приказу тайных дел нужно было арестовать какого-нибудь боярина за измену.

Я, вроде бы, ни в чем таком замечен не был…

— Боярин Викентий Георгиевич Осетровский, ты обвиняешься в измене царю государю всей Руси Василию Федоровичу. Пройди в карету.

Глава 32

Сижу за решеткой, в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой…

Вообще, конечно, стишки, при всем уважении к Александру Сергеевичу, мою ситуацию описывают неверно. Во-первых — сижу я, конечно, в темнице, но вовсе не за решеткой — за обитой сталью дверью. Во-вторых — темница моя вовсе не сырая, вполне себе комфортная темница — стол, табурет, кровать, с периной, между прочим, и свежим бельем, на столе — подсвечник на три свечи и Библия, в дальнем углу — отгороженный закуток туалета. Прямо не тюремная камера, а гостиничный номер, декорированный под Средневековье. Оно и понятно — держат здесь явно бояр, чья вина еще не доказана точно, поэтому и смысла издеваться над ними нет. А бояр, чья вина точно доказана, в застенках тоже не держат — сразу на кол.

Что-то там у меня еще «в-третьих было»… А, ну да. Это стихотворение школьники у нас неправильно понимают, как человек, учивший его в школе наизусть, могу вас заверить. Всем кажется, что «вскормленный в неволе орел молодой» — это узник так фигурально про себя говорит. Мол, я, молодой орел, сижу за решеткой в неволе и грущу о свободе. На самом деле там после слова «…сырой» — точка идет. Герой стихотворения сидит за решеткой. Точка. А потом уже речь о том, что молодой орел, не фигуральный, а самый натуральный, с крыльями и перьями, под окном клюет что-то там кровавое, мясо, надо полагать. Причем орел этот — вскормленный в неволе, то есть птенцом где-то подобранный и прирученный. Вот герой и говорит ему, мол, братан, мы птицы вольные, пора валить отсюда, это место не для нас…

Я лег на кровати и посмотрел на бревенчатый потолок камеры. Чего только в голову не придет, когда сидишь в одиночке.

Единственное, что мне точно не приходило в голову — это испугаться. Я даже не стал перебирать в голове свои возможные прегрешения, по старой пословице: «У нас любого человека можно, ни говоря ни слова, сажать в тюрьму и никто не задумается, за что. Каждый будет думать, на чем он спалился». Но Полянский, глава Приказа тайных дел, не удержался и обвинил меня в измене. А, хотя «измена государю» сейчас на Руси — обвинение ОЧЕНЬ серьезное и закончится оно может вышеупомянутым колом, страха у меня все равно нет. Потому что про Приказ тайных дел я слышал очень многое — и некоторые вещи были довольно… пугающими… — но никто и никогда не слышал, чтобы Приказ шил липу. Не потому, что здесь работали настолько честные и принципиальные люди — люди как люди — сколько потому, что обвинить боярина в том, чего он не совершал, а это — обман царя. О котором он обязательно узнает. Тут самому можно на колу оказаться. Я же, как вы помните, никакой измены за собой не помню, а, значит — и обвинить меня не в чем. Разборки же между боярскими родами — изменой не считаются.

Поэтому я спокоен, как валун на дороге. Только скучно.

Бесшумно открылась дверь — петли и засовы и у нас, в Разбойном Приказе смазывали регулярно, а уж здесь-то скрипучие петли прям позором были бы — я еще успел подумать, что надо бы подсказать… кому-нибудь… что в двери не мешало бы глазок сделать, а вдруг я стою за углом с табуреткой в руке… Самое неуместное прогрессорство в истории прогрессорства.

— Выходи, боярин. На допрос.

Тюремщики в коротких темных кафтанах, здоровенные, плечистые ребята, крайне похожие на стереотипных средневековых палачей, тоже в масках, вели меня широким коридором, вдоль рядов одинаковых дверей, обитые железом. Наверняка все они — под Повелением лично Полянского, чтобы я не смог приказать им вывести меня на свободу. Да и на шее и под одеждой — не одна связка амулетов, защищающих от… да, пожалуй, почти от любого Слова. Я здесь — далеко не первый боярин, так что система должна быть продумана и отработана.