"Фантастика 2026-110". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Бобков Владислав Андреевич - Страница 1736

А вот когда оказался здесь…

Баня — это не просто помывочная. Это целый ритуал, в ходе которого возникает ощущение, что тебя разобрали на части, промыли каждую косточку, промяли каждую мышчинку, каждую жилочку, собрали обратно — и ты становишься бодрым и закаленным, как стальной клинок. Да, наверное, сравнение с клинком будет самым точным — сначала тебя разогревают докрасна, потом бьют-куют вениками, потом окунают в холодную воду пока не зашипишь — и ты готов горы свернуть и вверх ногами перевернуть. А то чё они тут стоят?

Я лежал, расслабившись, на банном полке, скорее даже — растекшись по нему, как та рыба-капля, только более довольный жизнью. Жар, идущий от печи, проникал в самую глубину моего тела, буквально ощущалось, как раскрылись все поры моей кожи и сквозь них из меня вытекают, как грязь, все проблемы, трудности, неприятности…

Дверь открылась бесшумно, в полутемное помещение скользнула белая фигура.

— Викешенька, — пальчики Аглашки, моей скоморошки, прошлись вдоль моей спины, — Я с веником пришла, попарить тебя…

— Не надо, я себя хорошо вел, — пошутил я, — Ай!

Первый удар достался именно по тому месту, которому всегда достается, если ты себя плохо вел — я на животе лежал — а потом… А потом веничек пошел по моей спине, шлепая и выбивая из меня остатки всякой гадости, которая накопилась внутри.

— Хорошо ли тебе, Викешенька, хорошо ли тебе, миленький?

— Ой, хорошо…

— А хочешь — еще лучше станет?

Я, прижавшись щекой к горячей липовой доске полка, покосился на нее. Моя девочка была мокрая и красная, как ягодка, и что-то мне подсказывало, вовсе не от банного жара. Аглашенька…?

— Перевернись… — прошептала она мне на ухо. И, отвернулась. Я заколебался. Сами понимаете — хоть я и был совершенно расслаблен, но в такой ситуации расслаблен я оказался все же не весь. Скорее — местами я напряжен до предела. И, как-то вот так показываться… Тут моя Аглашенька принялась стягивать через голову длинную рубашку и я, заворожено глядя на нее, перевернулся…

— Ого, — сказала Голос.

— Голос! — тихо прошипел я, — У тебя совесть есть?

— Неа, — безмятежно ответили мне.

Рубашка упала на пол, и я внезапно почувствовал, что предел, о котором я упоминал выше — не предел вовсе. Вот сейчас — предел. Мне уже пофиг, наблюдает ли за нами Голос — да пусть хоть попкорн ест! — есть только я и моя скоморошка, такая прекрасная, такая желанная, такая…

Приближающаяся ко мне.

— Аглашенька…

— Викешенька…

Дверь раскрылась.

— Ой, — сказала заглянувшая внутрь Дита. И покраснела.

— Ой, — сказала Аглашка. И тоже покраснела. Да, еще больше.

— Ой, — сказал я и прикрылся веником.

— Ой, — сказала Голос, судя по всему, просто так.

На мгновенье у меня появилось малодушное сожаление о том, что мы спасли Диту. Сидела б дальше в подвале у Морозовых, зато НЕ МЕШАЛА БЫ!

— Викеша, там… К тебе приехали…

— Блина им горелого… — пробормотал я.

Кого там еще принесло в такой неудачный момент?! Эх… Хочешь, не хочешь — а идти надо. Я встал и пошел к двери.

А потом веник упал.

У сенях терема меня ожидал человек, при виде которого у меня екнуло сердце.

Невысокий, даже пониже меня ростом, при этом в плечах широк — два меня получится. Лет сорока с небольшим, с короткой темной бородой, местами побитой сединой. Одет в дорожный кафтан, крапивно-зеленого цвета, с волчьим мехом.

Внимательные и строгие глаза цвета стали и зимнего неба осмотрели меня.

— Ну, будь здоров, боярин Викентий, — произнес гость с непонятной интонацией.

Я вздохнул:

— Будь здоров… отец.

Глава 28

Понятное дело, это был не настоящий отец Викентия, боярин Георгий Осетровский. Тот погиб двадцать лет назад, защищая свой род, и похоронен глубоко под собором. И не мой отец, тот, что остался в двадцать первом веке — неоткуда ему тут взяться. Хотя, если честно, его появлению я бы удивился меньше, чем прибытию боярина Георгия. Такой уж у меня папа, от него чего угодно можно ожидать…

Нет, передо мной стоял и смотрел, чуть прищурившись, на своего приемного сына тот, кого Викентий всю свою жизнь считал родным отцом.

Псковский губной староста, Тимофей Степанов, прозванием Лыкас.

Я медленно шагнул к нему навстречу… Он, так же медленно, двинулся вперед, ко мне… Мои люди, отошедшие к стене, замерев, наблюдали за этим сближением, очевидно, не очень понимая, что происходит и как реагировать. Хотя Нафаня, как я заметил краем глаза, подобрался, как тигр перед броском.

Еще один шаг…

— Сын!

— Отец!

Мы крепко обнялись. Да, я никогда не видел викентьевого отца до сих пор — я осознал себя уже на Москве — но, то ли чувства прежнего Викентия еще жили внутри меня, то ли что-то еще — не знаю, однако я чувствовал себя так, как будто это и вправду мой родной отец. Такое, знаете ли, чувство… защищенности, что ли. Мол, что бы ни случилось — придет папа и поможет. И вот папа пришел.

— Ну, Викешка, рассказывай, что ты тут успел натворить, пока меня рядом не было.

Мы с отцом — я как-то сразу даже мысленно начал называть Тимофея отцом — сидели и разговаривали долго. За чаем — отец с интересом посматривал на самовар — за разнообразной еще горячей выпечкой, которую притаскивали слуги с кухни… Будь дело в нашем времени, мы бы, наверное, сидели за пивком или там водочкой, но здесь, на Руси, еще не было традиции вести серьезные разговоры под хмельком. Да и несерьезные, пожалуй, тоже.

Я, если честно, собирался ограничиться короткой выжимкой из всех моих приключений: нашел, пошли, нашли, вернулись, вот. Ага, размечтался. Отец показал, что не зря стал погибельным старостой — вроде и не заставляя меня рассказывать, вроде бы даже и особо не интересуясь, он исподволь, наводящими вопросами, вытянул из меня таким подробности, которые я не т, что не собирался рассказывать, а вообще думал, что забыл.

— Мда… — задумчиво произнес Тимофей, — Повзрослел ты, сын, повзрослел…

А потом протянул руку и — ай! — закатил такого щелбана!

— Эй! — возмутился я.

— Повзрослеть, повзрослел — а как был дураком, так дураком и остался. Вот зачем ты в это боярство полез?

— Ну…

Да, честно говоря, и сам не знаю. Просто… Кто в молодости не был уверен, что достоин большего, гораздо большего, кто никогда не мечтал стать миллионером, знаменитым актером, президентом — тот, наверное, просто никогда не был молодым.

— Вот тебе и ну. Понятное дело — когда ты в эту смуту с Венцом влез, тут уж, как говорится, попала собака в колесо — так пищи, но беги. И в Мангазее ты все правильно сделал. А вот потом… Зачем сразу Осетровским назвался? Сначала бы вотчину себе подыскал, людей нашел, а вот потом бы и объявился. А сейчас? Вотчины — нет, людей — нет, земли — нет, денег — нет. Всего прибытка — один Источник, да старый терем, от царских щедрот пожалованный…

— Ничего он не старый, — в голосе, кхм, Голос, обычно бесстрастном явственно слышалась обида.

— Вотчину я уже почти нашел… ай!

Да от этих щелбанов у меня скоро череп треснет! Как он умудряется так болюче их щелкать?!

— Ты про ту, что тебе Дашков посулил?

— Ну да…

Оп-па! От следующего щелбана я увернулся… чтобы тут же получить его с другой руки. Блин!

— Осиновские земли, что под Смоленском? Ты бы хоть сначала узнал, что там за земли такие!

— Так я еще ни на что и не согласился!

— Вот тут — молодец, — неожиданно похвалил меня отец и отхлебнул чаю. Хрустнул сушкой, — Потому что Дашков хочет тебе за золотой червонец — медный грош подсунуть, только начищенный до блеска.

— А в чем подвох с этими землями?

— В том, Викешка, что как раз земель там и нет. Болото это. Осиновское болото.

— В шесть тысяч десятин?! — не поверил я.

— Да, это большое болото. Оно на границе с Польшей потому и осталось, что никому и даром не нужно. Толку от него никакого.