"Фантастика 2026-110". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Бобков Владислав Андреевич - Страница 1715

Липкое Сл… что?

На ногах у меня что-то звякнуло — какие-то… кандалы? Мои ноги сцепило блестящей стальной цепочкой и я не то, что прыгнуть на стену — шаг сделать не могу. Что это еще за Оковы войны? И… что мне теперь делать? Что-то я как-то не вижу выхода… Медовушка, до сих пор играющая в моей крови, не давала испугаться, но ситуация по-прежнему выглядела безвыходной. Через несколько секунд они дойдут до меня и порубают ломтями, как Георгий Победоносец — змея на памятнике…

Так. Стоп. Я же, мать его, боярин! У меня есть Повеление!

— Стоять! — я вложил в приказ всю свою убежденность в том, что он подействует.

И, видимо, ее у меня оказалось критически мало. Потому что, несмотря на то, что я не просто выкрикнул, а именно Повелел — никто из убийц даже не вздрогнул. Конечно — кто выпустит против боярина убийц, которых тот может остановить простым приказом? Нет, это, конечно, дает понять, что приказал им — тоже боярин, что несколько сужает круг подозреваемых, но… сильно ли мне это знание пригодится?

Пистолеты разряжены, оружия у меня нет, Повеление на них не действует, сбежать я не могу… самое время появиться кавалерии из-за холмов. Одна проблема — нет тут холмов. И никто не знает, где я. Я же умный, я никому это не сказал.

Здоровяк приблизился ко мне и медленно, картинно замахнулся саблей.

Вот так сейчас и окончится история Викентия, одного подьячего, одного боярина, посчитавшего себя самым умным. Сейчас меня убьют.

Зажмуриться, что ли…

Глава 11

А в следующее мгновенье пышные усы Танка вспыхивают ярким пламенем.

Да, я до сих пор не выучил то Огненное Слово, которым владеют мои две очаровательные гаубицы, Клава и Настя. У меня есть только мое, самое распространенное Огненное Слово, которое не сильнее горящей спички. Но, знаете, даже пламя спички, воткнутой в лицо, доставляет мало удовольствия.

— Курва!!! — заорал Танк, пластая воздух саблей и хлопая себя по лицу.

Поляки?!

Обдумать эту мысль я не успеваю, потому что падаю на землю. Нет, не порубленный на куски — я уклоняюсь от лопастей этого бешеного вертолета. В падении изо всех сил пробиваю двумя ногами ему в колено. Эти треклятые кандалы на моих ногах — откуда они вообще взялись?! — не дают сойти с места, но не приколотили ноги к земле, я могу пинаться и даже подпрыгнуть.

Хруст, поляк с совершенно уже нечленораздельным воплем падает на спину, как рушащаяся башня, открывая обзор своим товарищам. ДД взмахивает своей саблей…

Но я успеваю закончить Бодрое Слово. Да, убежать я не смогу, но на несколько секунд объективного времени я стану очень быстрым. Мне должно хватить. Должно!

Взгляд ДД, не обнаружившего меня стоящим, медленно-медленно опускается вниз. Туда, где я, уже перевернувшись на живот, втыкаю нож в горло Танка. Магия, мать ее, волшебные слова, пистолеты, сабли, а как до дела доходит — никуда без обычного ножичка…

Минус один.

У тренированности есть и свои минусы — ДД не успевает понять, что я просто-напросто не могу до него дотянуться, прибитый к месту кандалами, он подскакивает ближе, целится рубануть саблей мне по голове… Быстрый, чертяка, даже под Бодрым Словом еле-еле успеваю увернуться, вижу, как мимо моего взгляда медленно, как в слоу-мо, пролетает бритвенно-острый клинок, отточенный, отполированный, с узким долом… А следом клинок моего ножа, совершенно некрасивый, из потемневший стали, грубоватой ковки какого-нибудь кузнеца, входит под нижнюю челюсть моего противника.

Минус два.

Остается один, Проныра. Самый безобидный, но я далек от мысли, что член отряда профессиональных убийц может быть белым и пушистым. Сейчас Бодрое Слово закончится, я упаду в откате — и меня зарежет даже девочка-первоклассница.

Я отгоняю от внутреннего взгляда совершенно неуместное зрелище маленькой девочки с двумя огромными белыми бантами, в школьном платьице, белом фартучке, белых колготочках — и кривым кинжалом в руке. Смотрю на Проныру.

Далеко. Не достать.

— Пся крев! — хриплю ему в лицо, третью известную мне польскую фразу. Ну, после «Пса попьердолило» и «Бобр курва!».

Глаза Проныры расширяются, то ли в недоумении, то ли в гневе… А потом в его левый глаз влетает брошенный мною нож и понять их выражение становится совершенно невозможно.

Минус всё.

Я падаю на снег, тяжело дыша. Рядом со мной три трупа, четвертый в отдалении. Воняет кровью и паленым волосом. Сердце отчаянно колотится, никак не желаю успокаиваться. Руки дрожат так, как будто я играю на невидимом пианино… что, блин за дурацкое сравнение…

Нет, меня колбасит не потому, что я кого-то там убил — не первые и, боюсь, не последние. Не от вида трупов — во время службы в Разбойном Приказе я видел вещи и похуже, чем обгорелое лицо.

Сегодня я разминулся со смертью. Буквально чудом. Это, знаете ли, несколько выбивает из колеи. Нет, у меня бывало подобное и раньше, но раньше у меня всегда был либо какой-то план, либо все происходило слишком быстро, когда попросту не успеваешь испугаться, когда бояться некогда — нужно действовать. А сейчас, когда меня приковало к месту кандалами — я успел почувствовать мерзкий вкус бессилия перед лицом приближающейся гибели.

Мне не понравилось.

И, кстати, о кандалах — как их вообще снять? Мне как-то неохота стоять тут столбом, мало ли кто может здесь появиться. И хорошо, если случайный прохожий — даже самый предвзятый приказный не подумает, что это я коварно напал с одним ножом на четверых… ладно, еще и с двумя пистолетами… да нет, все равно в убийстве меня обвинить не смогут. А вот если придет заказчик, посмотреть, чего это его наемники так долго возятся…

Как будто отвечая моим мыслям, кандалы щелкнули и раскрылись, упав с ног.

— Амулет, — выдал свой вердикт мой часовщик, проведя узловатыми пальцами по полированной стали кандалов, — Наложены Слова, которые не дают отойти от места, где наложены на человека… ага, закрываются сами, достаточно приложить их к человеку… или просто бросить в него. Сами соскальзывают к ногам и закрываются.

Надо же, а я и не заметил, кто из банды поляков-парикмахеров… блин, каких еще парикмахеров, откуда это вдруг всплыло?… кто из них метнул в меня кандалы. Ловкие ребята… были. Чудом от них ушел. Чудом.

— Держаться не более четверти часа, потом раскрывают и спадают. Повторное использование — не ранее чем, через сутки. Польской работы.

Старик-часовщик Козьма, прозванием Первак, похоже, для меня — выгодное приобретение. Не только в часах разбирается… Хм.

— Откуда такие познания, Козьма? Ты же, вроде бы, часовщик, а не амулетчик?

— Каждый часовщик, Викентий Георгиевич, немного амулетчик. Как и каждый амулетчик — немного часовщик…

Я с подозрением посмотрел на него. Какие-то знакомые интонации промелькнули… Тувалкаин?! Да нет, не может быть… Тот категорически отказался служить мне, а этот сам пришел. Да и Козьма сильно постарше Тувалкаина, тот, даже с учетом заключения в подвалах Дома выглядел помоложе… да просто иначе выглядел! И все же, все же…

— Тувалкаин? — напрямую спросил я в спину повернувшегося к столу старика.

Тот обернулся. Да нет, точно — не похож.

— Каждый умелец на свете был бы горд носить имя первого кузнеца. Но я не могу сказать, что достоин его.

Ладно. Похоже, мне уже мерещится.

— Разреши заняться твоей задачей? — Козьма указал на рабочий стол, на котором в сложном, понятном только самому мастеру, порядке лежали инструменты и детали. Ах, да, я же поручил ему сделать мне карманные тиктакалки. Хотя, после того, что он показал с кандалами — можно брать его на службу, не глядя. Таких мастеров еще поискать и не найти.

— Да, занимайся. На досуге — посмотри еще вот это, что это и к чему полезно.

Я протянул старику-часовщику мешочек с амулетами, собранными мною с тел убитых поляков. Что с боя взято — то свято.

— Викешенька! — в мою комнату влетела Аглашка, — Ты жив?!