Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 48

С углов крыши гвардейцы били из луков. Двое нападавших упали ещё до того, как добежали до дома. Один — добежал, попытался влезть на веранду, его встретил гвардеец из тени у боковой стены, и больше его не было.

В первую минуту боя — семнадцать против восьми превратилось в семь против восьми. Это, как Аэдрис понимал ещё час назад, был переломный момент.

Глава 17. Итог предательства

В подвале Вера слышала бой.

Не отчётливо — глухо. Через несколько слоёв камня и земли над головой доносились приглушённые звуки. Короткие крики. Падения. Удары металла о металл. Никаких пожаров — ни запаха дыма, ни треска.

Раз стоял у входа, прислушиваясь. У него был сосредоточенный вид человека, который очень хотел бы быть там, наверху, но который выполнял приказ.

— Что слышишь? — тихо спросила Вера.

— Идёт хорошо, госпожа. — У него голос был спокойный. — Я слышу — наши стреляют сверху. Это значит, гвардейцы на крыше живы и работают. И я слышу клинок Его Величества — у него очень особенный звук, тонкий. Он живёт. Они дерутся на поляне. По звукам, чужих уже меньше, чем наших.

— Меле. — Вера повернулась к старухе. — Дай мне понять — ты испугана?

— Нет, госпожа.

— Почему?

— Потому что Его Величество. — Меле положила свои чётки на колени. — Я видела его в драке, когда он был молодой. Тогда он один разогнал восемь пиратов на этом причале. С тех пор он не стал слабее. У него не возьмут это место.

Вера тихо улыбнулась.

— Меле, ты самая спокойная женщина, которую я знаю.

— Я просто прожила долго, госпожа. Этому можно научиться.

Они опять замолчали. Через стены донёсся короткий крик — мужской, чужой. Потом — тишина на несколько секунд. Потом — ещё крик, теперь короче.

Раз чуть напрягся.

— Их добивают, — сказал он спокойно. — На поляне. Это последняя стадия. У них осталось, я думаю, два-три человека. Сейчас закончат.

— Сколько прошло времени?

— Полтора часа. Из них активный бой — минут двадцать.

— Хорошо.

И тут — в верхнюю дверь подвала постучали.

Раз вскинулся, клинок наголо. Меле поднялась с пола. Хаак — тоже. Вера встала с лежака.

— Кто? — крикнул Раз через дверь.

— Старший гвардеец Аэрин, — донёсся голос сверху. Знакомый — Вера его помнила, это был один из тех двоих, кто шёл с ней в коридоре дворца в ту первую ночь. — Бой закончен. Чужих нет. Его Величество ранен. Просит госпожу Веру наверх с её сумкой.

У Веры в груди что-то рухнуло.

— Открывай, — сказала она. — Быстро.

Раз отодвинул засов. Открыл. Вера, не дожидаясь, выскочила в коридор. Меле тоже. Хаак — за ними.

В главном зале дома горели все свечи. Гвардейцы — все семеро, по счёту Веры, живы — стояли у входа. Двое — с ранами. У одного перевязано плечо, у другого — нога. Но они стояли. Были живы.

Аэдрис сидел в кресле у окна. В свободной рубахе, теперь — окровавленной с левой стороны, у бока. Серебристые волосы прилипли к мокрому лбу. Лицо — бледнее обычного, но живое. Глаза — открытые, внимательные.

Когда Вера вошла, он улыбнулся ей. Чуть-чуть, уголком рта.

— Я жив, — сказал он. — Не паникуй.

— Аэдрис.

— Я знаю, как это выглядит. Это в основном кровь не моя. Но один пробил мне сбоку. Не глубоко. Я думаю — рёбра. Может, чуть в мышцу. Лёгкое не задето — я бы знал, мне бы было трудно дышать.

Вера уже была у его кресла. Сумка — на полу. Она встала на колени перед ним, начала расстёгивать рубаху.

— Дай я посмотрю.

— Смотри.

Она открыла рубаху. С левого бока, между рёбрами, шла рваная рана сантиметра в четыре. Кровь шла обильно, но не пульсирующей струёй — это значило, что артерия не задета. Лёгкое, как он и сказал, тоже было не пробито: иначе у него было бы хриплое, поверхностное дыхание. Сейчас — глубокое, ровное.

Это была серьёзная рана. Но не смертельная.

— Горячая вода. Сейчас. И отвар серого языка — целую миску. Тэо.

— Я не Тэо, госпожа. Я Меле.

— Меле. Извини. Я в Сар-Аммате привыкла говорить «Тэо» в таких ситуациях. Всё то же, только зови меня по имени.

— Поняла, Вера. Иду.

Меле побежала на кухню. Хаак уже принёс ей чистые льняные тряпки. Гвардейцы — двое, кто без ранений — стояли рядом, как ассистенты, готовые подать или принести что-то по её просьбе.

Вера наклонилась ближе. Промокнула рану — кровь сейчас обильно текла, нужно было её остановить, чтобы видеть что там. Под кровью обнаружилось то, что Аэдрис правильно сказал: рёбра не задеты, мышечный слой пробит частично, глубина — около двух с половиной сантиметров. Острый кончик клинка вошёл и сразу вышел — с поворотом, отчего рана была рваная, а не аккуратная. Это плохо — рваные раны хуже заживают.

Но без нагноения, без задетых органов, у такого крепкого тела как у Аэдриса — заживёт за две-три недели.

— Аэдрис. У тебя глубокая, но не страшная рана. Тебе нужно сейчас спокойно лежать. Я её сейчас промою. Зашью — четыре, может пять стежков. Перевяжу. Через две недели — почти забудешь. Это не первая твоя такая, я думаю?

— Не первая. Не сотая. — Он чуть улыбнулся. — Но первая, которая мне зашьёт ты.

— Это часть нашей профессиональной близости, — сказала она ровно. — Привыкай.

Он рассмеялся. Тихо. Только щекой — крови от этого пошло чуть больше, и она нахмурилась.

— Не смейся. Ты задеваешь рану.

— Хорошо.

Меле принесла горячую воду и отвар. Вера промыла рану. Аэдрис, к её чести, не дёрнулся — даже когда отвар попал на свежую плоть, и он наверняка обжёгся. У него лицо стало чуть напряжённым, но он не издал ни звука. Ветераны переносят это иначе, чем городские пациенты.

Она достала тонкую медную иглу с шёлковой нитью. Начала зашивать.

— Аэдрис.

— Да.

— Налани?

— Она ещё не вернулась. Но я слышал минут сорок назад выстрелы со стороны моря — короткие, два или три. Я думаю, она их взяла. Если бы у неё что-то пошло не так, нам бы это сейчас уже видно было — корабль чужих ушёл бы или подошёл бы ближе. Он стоит у причала тихо. Это значит, она их взяла.

— Хорошо.

— Кай’ри?

— Тоже неизвестно. Он в воде. Если кто-то из чужих побежал назад к причалу — Кай’ри их встретил. Если никто не побежал — он просто плавает. С ним всё нормально, я уверен.

— Хорошо.

Она зашила. Четыре стежка, аккуратные. Кровь остановилась. Поверх — мазь из белого корешка, повязка, тугое крепление вокруг торса.

— Готово, — сказала Вера. — Не вставай. Не бери на левую сторону ничего тяжелого. Завтра я проверю. Если будет лихорадка — скажешь. Если ткань вокруг раны начнёт темнеть — сразу скажешь. Понял?

— Понял.

— Хорошо.

Она встала. Только сейчас поняла, что у неё дрожат руки — после операции, как всегда. Сжала их. И обернулась к гвардейцам.

— Кто ещё ранен? Покажите. Я сейчас по очереди.

Двое раненых подошли. У первого было плечо, у второго — бедро. Раны мелкие, скользящие — клинки прошли по касательной. Вера обработала, перевязала. Никаких швов — раны заживут сами.

— Меле. Кто-то еще ранен?

— Да, госпожа. Один из чужих был ранен на поляне, но ещё жив. Гвардейцы его принесли. Лежит на веранде. Жив.

— Веди.

Она вышла на веранду. Там лежал молодой мужчина, не больше двадцати пяти лет, с тёмной короткой бородой, в одежде, теперь насквозь промокшей кровью. У него в груди — стрела. Не вышла наружу — застряла. По лицу было видно, что он в сознании.

Вера наклонилась. Прощупала. Лёгкое было задето. Тонкая струйка крови шла изо рта — это плохой признак.

— Сколько у него времени?

— Час, может полтора. — Она посмотрела на гвардейцев. — Я не вытащу стрелу — он умрёт сразу. Так — у него есть час. Можно с ним поговорить.

— Я поговорю, — сказал Аэдрис из дверного проёма. Он вышел на веранду — поддерживаемый Хааком, медленно.

Хаак помог ему сесть на стул рядом с лежащим. Аэдрис наклонился. Лицо у него было — не злобное. Спокойное.