Новая жизнь Эвелин (СИ) - Крамская Елена "https://litnet.com/ru/elena-kramskaya-u7364739" - Страница 9

На консилиуме врачи, с будничной жестокостью, обсуждали ампутацию его правой ноги. Я помню этот момент до мурашек. Он был в сознании и все слышал. И я видела, как по его лицу, покрытому копотью и пороховой гарью, скатилась одна-единственная слеза. Впервые она видела слезы на глазах этого сильного, несгибаемого мужчины. Его самым большим страхом была не боль, не уродство, которое останется на всю жизнь, страхом было невозможность летать. Ампутация ставила жирный крест на небе, на его свободе, на нем самом.

Ногу удалось спасти, но Джеку потребовался долгий, мучительный уход. И Эвелина все свое свободное время, каждую свободную минуту, проводила у его койки, меняя повязки, делая уколы и читая ему вслух Дюма. Раны затягивались на нем с какой-то сверхъестественной скоростью, как на Росомахе из «Людей Икс», но легкая, едва заметная хромота на правую ногу осталась с ним навсегда.

После войны они снова встретились в Париже, в дымных джаз-клубах и на шумных бульварах. Джек, пытавшийся утопить свои воспоминания в алкоголе и объятиях случайных женщин, какое-то время пытался за ней ухаживать, но их дружба оказалась сильнее мимолетной страсти. Они были слишком похожи, слишком хорошо понимали ту тьму, что пряталась у каждого из них в душе.

Джек родился в богатой, влиятельной семье политиков из Новой Англии, и его будущее было расписано на десятилетия вперед: Йель, карьера сенатора, выгодный брак с дочерью какого-нибудь стального магната, но война сожгла все эти планы дотла.

Он вернулся другим человеком. Человеком, который видел слишком много смертей, чтобы всерьез воспринимать политические игры и светские рауты. Вместо этого он начал писать. По ночам, между боевыми вылетами, он писал стихи и наброски романов на обрывках карт и папиросной бумаге. Когда Эвелина спросила, не думал ли он их напечатать, он лишь криво усмехнулся и сказал, что все сжег. Ему не нужны были читатели, ему нужно было выплеснуть боль.

Пытаясь привыкнуть к мирной жизни, Джек нашел утешение в виски. Однажды Эвелине позвонила их общая подруга Элен и, задыхаясь от смеха и ужаса, рассказала, что едва удерживает взбесившегося Джека от драки с тремя морпехами в каком-то портовом баре. После этого они вдвоем провели с ним воспитательную беседу, убедив поменьше торчать в кабаках и побольше писать.

И, вуаля, это сработало! Он стал почти как Хемингуэй, только с лучшим чувством юмора и, как мне казалось, с меньшим эго.

Но его великой, всепоглощающей страстью, его религией, оставались самолеты. Знания Джека о них были энциклопедическими. Он не просто летал, он дышал ими.

«Когда ты сам себе механик, Эви, у тебя ничего не сломается в самый неподходящий момент», - говорил он и подмигивал своей фирменной, хейзеновской ухмылкой, от которой у Эвелины, да и у меня, если честно, теплело где-то в районе солнечного сплетения.

Однажды он рассказал ей, как в детстве, сбежав от гувернанток, забавы ради нанялся пасти скот на соседней ферме и подружился с большой пятнистой коровой по имени Донна. Могу представить себе паралич на лицах его высокородной родни, узнай они, что наследник их славной сенаторской династии замарал свои аристократические руки в чем-то столь низменном, как коровий навоз.

Вот к этому человеку я и ехала, к опаленному войной поэту, гениальному механику, пьющему писателю и лучшему другу, который когда-то дружил с коровой. Единственному человеку во всем этом безумном мире, которому я могла доверять.

Частный аэродром Джека оказался именно таким, каким я его себе и представляла: большой, продуваемый всеми ветрами ангар, пахнущий бензином, машинным маслом и свободой. Рядом стоял небольшой, но уютный домик, и взлетная полоса, уходящая прямо к синему, бескрайнему горизонту.

Джека я застала в весьма живописной позе - он дремал на старой, продавленной кушетке, заваленной инструментами и какими-то чертежами. Его голова и руки безвольно свисали вниз, а из груди доносился могучий, богатырский храп, способный, кажется, спугнуть стаю ворон.

На весь ангар стоял такой густой запах перегара, что, казалось, можно было прикуривать. Даже рев мотора моего автомобиля не смог его разбудить.

- Джек? - я тихонько позвала его, подойдя ближе и потрясла за плечо, - Эй, Джек, просыпайся. У нас проблемы уровня «спасти мир, или хотя бы одного ребенка».

Он что-то неразборчиво промычал, не открывая глаз, и попытался отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

- Эй, Хейзен, подъем! - уже громче сказала я, переходя на более современный тон, - Перезагрузка системы. Хватит изображать мертвеца.

Джек лениво приподнял голову, заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд, словно настраивал старый фотоаппарат. Затем он поднял затекшую руку, пару раз сжал пальцы в кулак, и, кряхтя, потянулся за стаканом с водой, стоявшим на полу. Осушив его двумя жадными глотками, он, наконец, смог разлепить глаза и посмотреть на меня.

- Эвелин, - констатировал он хриплым, пропитым голосом. А потом на его лице заиграла медленная, ленивая, но такая знакомая улыбка, - Какими судьбами? Решила сбежать со мной на край света? Я согласен.

- Засиделся за написанием нового романа, гений? - съязвила я, скрестив руки на груди.

- Что? А, да. Всю ночь работал. Творческий процесс, знаешь ли, - он попытался придать своему лицу вдохновенное выражение, но получилось не очень убедительно.

- Ну-ну. Выглядишь так, будто ты больше налегал на выпивку, чем на роман. И, судя по запаху, выпивка победила с разгромным счетом.

Джек приподнялся с кушетки и попытался пальцами расчесать свою непослушную шевелюру густых каштановых волос, которые торчали во все стороны, как будто он подрался с енотом.

- Это жидкое вдохновение, Эви. Вот как, по-твоему, работает Хемингуэй? На трезвую голову такие шедевры не пишутся.

- Джек, я к тебе по очень срочному делу. Ты сейчас лететь можешь? Или твое «жидкое вдохновение» отключило автопилот?

В его глазах тут же что-то изменилось. Сонливость и похмельная муть исчезли, сменившись тревогой и полной концентрацией.

- Что случилось?

- Моя племянница в беде. Дело очень серьезное.

Я вкратце, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, изложила ему события последних дней - убийство, подпольный бизнес Гарри, Майкла, вырванную страницу, похищение, Кубу.

- Эвелин, не беспокойся, - он уже был на ногах, натягивая свою старую кожаную куртку, которая, судя по всему, служила ему и подушкой, и одеялом, - Сейчас полетим. Я хотя бы раз тебя подводил?

Он натянул куртку и глазами указал на пыльный пилотный шлем, лежавший на крыле самолета.

- Только тебе придется сменить свою очаровательную шляпку на вот это. Аэродинамика, знаешь ли.

- В Гаване у меня есть кое-какие знакомства, - продолжил он, уже проверяя приборы в кабине своего самолета, - Правда, я там больше знакомился с местным ромом и сигарами, но есть один парень. Лично я с ним мало знаком, но имя его знают все. Хосе Гонсалес. Поговаривают, если хочешь знать, чем на самом деле живет Гавана, нужно спросить Гонсалеса.

- Хосе Гонсалес? Почему это имя звучит так знакомо? Он случайно не выставил свою кандидатуру на пост мэра?

- Он самый!

- И где его искать?

- Хороший вопрос. Такие люди, как Хосе, всегда на виду и всегда недосягаемы. Но домой к нему просто так не заявишься.

- Как ты вообще о нем узнал?

- Проиграл ему кругленькую сумму в покер в одну из бессонных ночей, - усмехнулся Джек.

- Значит, он игрок. Что ты еще о нем знаешь?

- Ему принадлежит с полдюжины отелей в Гаване, но жемчужиной его коллекции является «Санта Изабелла». Там останавливаются все мировые звезды, голливудские знаменитости и даже наши нью-йоркские мафиози, когда им нужно отдохнуть от «Сухого закона». Ну, а Хосе всегда держится поблизости от своей Жемчужины.

***

Полет до Кубы занял около трех часов. Три часа рева мотора, ветра в лицо и адреналина. Джек успел с гордостью показать мне свой новый самолет. Это был британский бомбардировщик, модифицированный и собранный американцами. Как ему удалось выкупить эту махину у вооруженных сил, оставалось загадкой. Наверное, не обошлось без старых связей его папаши-сенатора. И тем не менее, это был один из самых быстрых самолетов в США.