Запад Проклятых (ЛП) - Сент Кроу Никки - Страница 23

— Мой отец.

— Он невероятный художник.

— Был, — поправляет Реми.

— О. Мне жаль вашей потери. Он погиб на войне?

Реми добирается до площадки второго этажа и продолжает подниматься.

— Мой отец был одним из тех, кого Дельфина использовала, чтобы восполнить свою силу.

— О. Мне так жаль. Это ужасно.

— Я благодарен за ваши слова, — отвечает Реми через плечо. — Я благодарен, что у меня всё ещё есть мать. Она здесь повар.

— Передайте ей мои комплименты. Еда была потрясающей.

— Ей будет приятно это услышать.

На третьем этаже Реми поворачивает направо в коридор, ведя нас к передней части гостиницы. Моя комната — дверь в самом конце. Реми останавливается перед ней.

— Я знаю, вы не хотите принимать заслугу за убийство ведьмы, но вы правда сделали нам одолжение, за которое мы никогда не сможем отплатить. Я лишь жалею, что не смог убить её сам.

До этого момента я слышала о Дельфине только отдельные истории. Она была ужасной, правда, но Реми — первый, с кем я говорила, кто напрямую потерял кого-то из-за неё.

От этого всё становится ещё реальнее. И мне чуть меньше стыдно за то, что я сделала.

Реми отпирает мою дверь и входит, включая настольную лампу.

Комната внезапно заливается мягким тёплым светом.

— Я тоже кого-то потеряла, — вдруг говорю я, язык всё ещё развязан алкоголем. — Не так, как вы. Я раньше надеялась, что они вернутся за мной.

У двери Реми оборачивается ко мне. От движения жемчужные серьги качаются прямо под завитком его тёмных волос.

— Вы всё ещё надеетесь?

Я опускаю Тото на пол. Он делает круг по комнате, обнюхивая половицы и мебель.

— Иногда, — признаюсь я. — Иногда — это всё, что у меня есть.

Реми кивает.

— Тогда надеюсь, однажды вы найдёте то, что ищете.

— Спасибо.

Реми выходит в коридор и закрывает за собой дверь, и я наконец остаюсь одна.

Реми дал мне комнату с ванной, и бо̀льшую часть следующего получаса я оттираю кожу тряпкой у раковины, полной горячей воды. Я всё ещё нахожу крошечные пятна крови. Такое чувство, будто я никогда не стану чистой.

Пока я вычищаю засохшую кровь из-под ногтей, в мыслях вижу её, Ведьму Востока, её дикость, её неумолимость.

«Думаю, я знаю, кто тебя послал», — сказала она.

То, как она поспешила с выводами и сделала обо мне свои предположения, заставляет мою кровь кипеть. Я этого не заслужила. Потому что никто меня не посылал. Это был торнадо. Несчастный случай. Я была его жертвой так же, как и она. Ну… может, она была жертвой чуть больше, учитывая, что мой дом упал на неё.

Я поднимаю взгляд на своё отражение в зеркале и замечаю ещё одну засохшую крупинку крови прямо под линией роста волос. Я тру её. Тру ещё сильнее, пока кожа не краснеет.

Думаю, здесь я в безопасности, но как мне знать наверняка?

Я нахожу в шкафчике щётку и аптекарский флакон. Флакон сделан из изумрудно-зелёного стекла, а на передней этикетке изображены два переплетённых цветка. Вытащив пробку, я вдыхаю и улавливаю запах роз, жасмина и чего-то мускусного.

Расплетаю косы, расчёсываю волосы, а затем приглаживаю маслом выбившиеся пряди.

Моё отражение теперь выглядит менее безумным. Чуть более человеческим. Меньше похожим на сон. Или кошмар.

В дверь стучат.

— Это я, Канзас.

Живот у меня закручивается.

Тото рычит.

— Это просто Рук, — выхожу в комнату и щёлкаю на него пальцами.

Я стараюсь не слишком думать о волне возбуждения, о трепете невидимых крыльев, пока открываю дверь.

Рук тоже привёл себя в порядок.

Раны на его лице отмыты от крови и грязи. На порезе на лбу несколько швов. Синяки остались, но клянусь, они уже выглядят так, будто начинают сходить.

Его чёрные волосы мокрее, чем были, когда я оставила его, они падают на лоб и завиваются вокруг ушей.

В нём тоже есть что-то дикое, что-то, чего я не могу уловить.

На нём другая одежда: чёрная рубашка из мягкого хлопка с тремя пуговицами под воротом. Она напоминает мне хенли14, которые Эдвард носит осенью, чтобы согреться.

— Ты выглядишь лучше, — говорю я ему.

— Ты тоже, — он улыбается мне сверху вниз и прислоняется плечом к дверному проёму. — Можно войти?

Тото фыркает у меня за спиной.

— Конечно, — говорю, игнорируя своего пса, потому что как он смеет портить мне веселье?

Я до сих пор немного навеселе от эля и озрума и, возможно, смелее, чем следовало бы.

Я отступаю, шире открывая дверь, и Рук входит небрежно, легко, будто заходит в комнату к женщине в любой обычный день.

Конечно, заходит. Вы только посмотрите на него. Пусть у него нет воспоминаний, но он наверняка уже смотрелся в зеркало? Женщины и мужчины, должно быть, падают в обморок при виде его. Я бы тоже упала в обморок, будь я из тех, кто падает. А я не из таких. Но могла бы быть. Ради него.

Не вздумай, блядь, падать в обморок, Дороти.

Рук обходит комнату.

— Воспоминания не вернулись? — спрашиваю я его. — Тот мужчина… врач. Он тебя знал?

— Боюсь, нет. Он принял меня за кого-то другого, — Рук смотрит на меня с хмурым выражением.

— Я надеялась, что кто-нибудь здесь тебя узнает, — сникаю я.

— Я тоже.

Он останавливается у окна, выходящего на улицу внизу. Вдалеке, над ближайшими крышами, я вижу статую волшебника, взмах его бронзовых волос в золотистых сумерках.

— Реми сказал, твоя комната рядом с моей?

— Да, — он прислоняется плечом к оконной раме.

— Это хорошо. Я рада, что ты рядом. То есть… я не это имела в виду.

— Ты пьяна, Канзас? — склоняет он голову.

— Что? Нет! Ну… слегка подшофе. Не пьяна, уверяю тебя.

— Уверен, — улыбается он.

— Эль здесь хороший.

— Постараюсь это запомнить.

— А ещё мы произносили тост за богов, с ромом.

— Тост за богов? — его тёмные брови сходятся над глазами.

— Ты никогда о нём не слышал? Это вот так: Восток, Запад, Оз… нет, подожди, не так. Оз, Оз, Оз!

Он смеётся, плечи ходят ходуном.

— Прости. Я не совсем точно помню.

— Жаль, что я это пропустил.

— Ещё бы! Было весело.

— Вижу.

— Нужно, типа, стучать по стакану… типа, бум, бум, бум.

Я показываю ему движения, и, пока делаю это, прядь волос падает мне на глаза. Рук тянется через разделяющее нас пространство и убирает волосы назад, заправляя их мне за ухо.

Не думая, на чистом адреналине, я привстаю на цыпочки и целую его.

Его губы под моими отвечают неохотно, и реальность обрушивается на меня.

Я резко отстраняюсь.

— Прости. Не знаю, почему это сделала. Может, я и правда пьяна. Это было ужасно с моей стороны. У тебя нет воспоминаний. У тебя был кошмарный день. Ты едва меня знаешь, и…

Он хватает меня за руку, его ладонь смыкается вокруг моего запястья. Его прикосновение, прохладное давление пальцев, мгновенно заставляет меня замолчать.

— Не извиняйся за смелость, Канзас, — его зелёные глаза отражают свет за окном. В них веселье. Не злость и не отвращение.

Я выдыхаю.

— Я восхищаюсь смелостью, — добавляет он. — Но независимо от этого, озрум может выставить дураками даже лучших из нас.

Он указывает на улицу внизу, где группа жителей Восточного Края, сцепившись руками, во весь голос поёт праздничную песню.

— Правда, — смеюсь я.

— Можно рассказать тебе секрет, Канзас?

— Конечно.

— Мне нравится, когда ты смеёшься.

Жар поднимается по горлу и вспыхивает на щеках.

Эта доброта ничем не отличается от любой доброты, которую дарил мне Эдвард.

Так почему ощущается иначе?

Почему кажется, будто пол исчез у меня из-под ног и я стала невесомой?

— Спасибо.

Рук наклоняется и оставляет целомудренный поцелуй на моей щеке. Каким-то образом он кажется интимнее того поцелуя, который подарила ему я.

— Спасибо, что спасла меня, Канзас.

— Это было пустяком… — начинаю я, но он перебивает.