Запад Проклятых (ЛП) - Сент Кроу Никки - Страница 20

— Что это? — спрашиваю я и открываю глаза. — Этот запах?

Я ожидаю, что Ана назовёт мне какое-нибудь местное фирменное лакомство, но она этого не делает. Вместо этого она выпрямляется и поворачивается ко мне. Её медово-карие глаза светлеют, отражая золотой свет фонарных столбов.

— Это магия.

Это она тоже произносит с благоговением.

Тото извивается у меня на руках, но я не собираюсь его отпускать. Только не в этом оживлённом городе. Я чешу его под подбородком, пытаясь отвлечь.

— Магия здесь настоящая, да?

Я хотела попросить уточнить, просто чтобы окончательно убедиться, что Ана говорит именно то, что, как мне кажется, она говорит, хотя она буквально произнесла слово «магия».

Вместо этого мои слова выходят чуть с придыханием, дрожа от возможности.

— Да, — она кивает, и изумрудные серьги-капли, свисающие с её ушей, качаются от движения.

Я вздрагиваю и снова смотрю на статую волшебника.

— Мне сказали, что я должна пойти к нему. Сказали, он сможет помочь мне найти дорогу домой.

— О? Вы его знаете?

— Нет. А вы разве нет?

Остальные члены совета украдкой переглядываются.

Ана говорит:

— Я не знаю его лично, но встречала. Вроде как.

— Что это значит? Вы вроде как встречали его?

На другой стороне парка несколько человек зажигают свечи у алтаря, установленного за статуей волшебника. Мерцающее пламя отбрасывает резкие тени на их лица. Когда огни загораются, они закрывают глаза, губы движутся в безмолвной молитве.

— Ну… — начинает Ана. — Каждый Кардинальный Совет получает аудиенцию у волшебника в Изумрудном городе раз в год, накануне Дня Памяти, но волшебник настолько могущественен, что смотреть прямо на него невозможно.

— Что, правда? Это странно. Разве нет?

Все они нервно смеются, переглядываясь.

— Нет, — наконец говорит Ана, теперь уже серьёзно. — Если посмотреть прямо на него, у тебя зазвенит в голове.

Совет, все семеро, энергично кивают.

— Или глаза начнут жечь, — добавляет одна женщина.

— У меня закружилась голова, — говорит другая. — Я едва не потеряла сознание.

Я снова поднимаю взгляд на статую. Силуэт волшебника выделяется на фоне потемневшего неба. И хотя он отлит в бронзе почти двенадцати метров высотой, черты его лица мягкие, почти размытые, словно тот, кто создавал статую, тоже понятия не имел, как на самом деле выглядит волшебник.

— Сколько ему лет?

Ана делает шаг вперёд, и мы оказываемся почти плечом к плечу.

— Трудно сказать. Как и Кардинальные Ведьмы, он не стареет.

Это объясняет, почему Лакоста выглядела так, будто ей едва исполнилось двадцать.

Если не считать черт лица, статуя волшебника выполнена с огромным количеством деталей. На его руке проступают сухожилия, создавая ощущение напряжения и движения. Тонкие линии пересекают согнутые костяшки, а ногти искусно вырезаны, словно их аккуратно подстригли и привели в порядок.

Глядя на него, на этого всемогущего мужчину, я чувствую, как в груди поднимается волна возбуждения.

Я знаю, что у меня одна цель: встретиться с волшебником и попросить его помочь мне найти дорогу домой. Но нельзя отрицать трепет, который пробирается вверх по позвоночнику при мысли о том, что я окажусь в одной комнате с кем-то, у кого столько власти, столько присутствия.

Я никогда не встречала такого мужчину, как он.

Реми прочищает горло:

— Простите. Я не хотела заставлять вас ждать, — говорю я им, оставляя статую позади.

— Впечатляющее изваяние, — говорит Реми. — Не могу винить вас за то, что вы остановились им полюбоваться.

— Вы когда-нибудь встречали волшебника?

Мы поворачиваем налево на следующем перекрёстке, где несколько детей гонятся за мячом, который, кажется, катится вверх по склону сам по себе.

— Нет, — говорит мне Реми. — И судя по всему, что я о нём слышал, не уверен, что хотел бы.

— Что вы имеете в виду? Он жесток, как Ведьма Востока?

Мы идём по дороге, которая спускается к следующему перекрёстку.

— Ничего подобного. Ничего настолько явного. Думаю, он просто… забирает слишком много воздуха в комнате. Если это имеет смысл. Считается, что он человек народа, и всё же он никому не позволяет на себя смотреть.

— О. Ну, думаю, в этом есть смысл. Но не все любят внимание. Некоторым оно предназначено судьбой, даже если они его не хотят.

Реми останавливается у ниши, где двойной арочный дверной проём выкрашен золотом.

— Верно. Но волшебник не из таких.

— Откуда вы знаете?

— Просто предчувствие, — он тянется к золотой дверной ручке.

— Справедливо.

Реми тянет дверь наружу, и в ночь просачивается отчётливый гомон таверны.

— О, это ваша гостиница?

— Да. Добро пожаловать в «Красный Странник».

Я отступаю от ниши обратно на оживлённую улицу, чтобы получше её рассмотреть.

Гостиница огибает угол улицы, а сам вход находится прямо на углу, приглашая внутрь людей с перекрёстка, на котором та стоит.

Двойные входные двери обрамлены двумя большими окнами, за которыми играют свет и тени. Вся отделка вокруг окон здесь, а также на втором и третьем этажах, выкрашена в тот же золотой цвет, что и двери.

Остальная часть здания, построенного из кирпича, выкрашена в красный.

Глимминг-Холлоу, похоже, любит цвет, но никто из остальных владельцев не решился на что-то столь смелое, как ярко-красный и золотой.

Это заставляет меня ценить Реми ещё больше, хотя мы только что познакомились.

— Моя тётя художница, — говорю я Реми. — Ей бы понравилась ваша гостиница.

— Спасибо. Мне пришлось сражаться с советом, чтобы получить разрешение на цвет.

Совет, о котором идёт речь, с Аной во главе, собрался за нашими спинами.

— Я ценю цвет не меньше любого другого, — говорит Ана, — но существуют правила. Помимо натурального камня и дерева, строительные нормы Холлоу одобряют изумрудно-зелёный и баклажановый. Не маково-красный.

Немного освежает мысль, что даже здесь, на этой странной земле, люди всё ещё спорят о строительных нормах. Генри однажды хотел построить второй амбар, чтобы увеличить возможности обработки урожая, но округ ему отказал, потому что существовал лимит на дополнительные постройки.

Именно такие бытовые задачи и заставляют меня сомневаться в жизни, посвящённой дому.

У меня никогда не будет ни сил, ни желания спорить с советом или окружной комиссией о цвете наружной краски или количестве дополнительных построек, которые мне разрешены.

Я хочу делать… больше.

Не то чтобы я винила Реми или Генри за то, что они борются за желаемое, какой бы большой или маленькой ни была цель.

— Что ж, выглядит красиво, — говорю я Реми и Ане. — Я рада, что это одобрили.

— Видите? — говорит Реми Ане. — Нужно открыть доступ ко всей радуге. Изумрудно-зелёный — его цвет. Не наш.

— Чей? — спрашиваю я.

— Волшебника, — отвечает Ана и проходит мимо меня в гостиницу. — Мне, между прочим, нравится изумрудно-зелёный.

— Правда? — бросает вызов Реми.

— Да. Нравится!

— Я не хотела ворошить осиное гнездо, — говорю я.

— Изумрудно-зелёный — хороший цвет, — говорит мне Ана через плечо. — Вы ведь согласны?

Я смотрю вниз по улице, обратно в сторону статуи волшебника, пока остальные члены совета проходят в гостиницу. Эм однажды сказала мне, что зелёный — цвет гармонии и удачи. И каждую весну я жду первого зелёного ростка как знака, что тёплые месяцы уже на пути. Наверняка зелёный должен предвещать что-то хорошее о волшебнике?

— Я правда люблю зелёный, — наконец говорю я, из-за чего Ана хлопает в ладони, а Реми хмурится.

— Конечно, любите! — говорит Ана, а затем заходит внутрь.

Цветовая гамма снаружи продолжается и внутри заведения Реми. Внутренние стены выкрашены в тот же оттенок красного, а деревянный пол — в золотой, из-за чего почти создаётся то же ощущение, что и от Дороги из Жёлтого Кирпича.

Картины и фотографии в позолоченных рамах развешаны по всей комнате, занимая каждый свободный сантиметр стены. Есть портреты людей, собирающих кукурузу, снимки людей, танцующих на улицах Холлоу, и фотографии людей в старинной кухне, месящих тесто.