Однажды в Гарлеме - Уайтхед Колсон - Страница 5

– А если малышка не любит курицу? – спросила однажды Элизабет.

– Курицу любят все, – ответил Карни.

Быт у них обустроен, если б еще не хлипкие трубы канализации. Грядущее пополнение, возможно, изменит жизнь их маленькой семьи из трех человек. Пока же они, как ни в чем не бывало, смаковали готовку Элизабет; на гарнир к курице был рис и тушеная стручковая фасоль, в кастрюле с которой плавали белесые ленты бекона.

Мэй раздавила фасоль в пюре. Половина попала к ней в рот, половина на крапчатый слюнявчик. Линолеум под ее высоким стульчиком пестрел пятнами. Мэй пошла в мать и бабку: у девочки, как у всех женщин семейства Джонс, были большие карие глаза, которые все замечали, а выражали лишь то, что считали нужным. Еще она унаследовала их волевой нрав: упрямая, как ослица, и непробиваемая. Только взгляните на эту фасоль.

– Альма ушла пораньше? – спросил Карни.

Элизабет предписали постельный режим, и ее мать приходила помочь им. Она занималась с Мэй, но на кухне от тещи нет толку. И пусть сегодня жена приготовила не одно из своих коронных блюд, получилось все же съедобно, а значит, Альма к ужину руку не приложила. Мать Элизабет и на кухне, и во всем остальном умудрялась пересолить. Да так, что соль на зубах скрипела.

– Я сказала ей, что сегодня нам помощь не понадобится, – пояснила Элизабет.

Эвфемизм: просто Альма вечно лезет куда не просят, а Элизабет психует, и потом ей нужно остыть.

– Ты не перетрудилась?

– До магазина и обратно. Надо же выходить.

Рэй не стал возмущаться. Месяц назад Элизабет упала в обморок, и доктор Блэр посоветовал ей больше лежать, отдыхать от работы. У ее организма сейчас есть задачи важнее, вот пусть ими и занимается. Но покой не в ее характере: чем больше у Элизабет дел, тем она счастливее. Она и так несколько месяцев не жила, а существовала, и уже выла от скуки. Еще и Альма все время зудит, тут поневоле свихнешься.

Карни переменил тему. В магазине весь день тишина, и только под вечер пришли клиенты, сказал он.

– Они живут в Ленокс-Террас. Он сказал, что в их доме вроде бы еще сдают четырехкомнатные квартиры.

– И почем?

– Не знаю, но дороже, чем мы платим сейчас. Я решил, что схожу посмотрю.

О переезде Карни не заговаривал уже недели две. Прощупать почву не повредит. Альма зудела еще и из-за того, что квартирка у них тесновата, и тут в кои-то веки он был с ней согласен. Их маленькая квартирка служила матери Элизабет очередным доказательством, что дочь ее довольствуется меньшим, нежели заслуживает.

«Довольствуется меньшим» Альма произносила с тем же умыслом, с каким люди менее воспитанные говорят «сукин сын»: этой фразой, как стамеской, она вскрывала определенные чувства. Элизабет довольствовалась работой в турбюро, хотя родители всеми правдами и неправдами старались вывести ее в люди, сделать из нее уважаемого врача-негритянку, уважаемого адвоката-негритянку. Они ведь растили дочь не для того, чтобы она бронировала гостиницы и билеты на самолет.

Она довольствовалась Карни, что уж там говорить. Эта его семейка. Тесть – Карни до сих пор это слышал – нет-нет да называет его «этот торговец коврами». Однажды Элизабет привела родителей показать магазин; в тот день как раз завезли роскошные марокканские ковры. Первоклассный товар, разбирают ковры мгновенно, но грузчики были растрепанные, с похмелья – ну как всегда, – и, увидев, как они спускают ковры по желобу в подвал, мистер Джонс проворчал: «Он что, торгует коврами?» Хотя прекрасно знал, что Карни продает самые разные товары для дома, причем отменного качества. Зайдите в магазин к любому белому в центре – там все то же самое, марокканские ковры продают везде. Да и что плохого в том, чтобы торговать коврами? Уж всяко почетнее, чем помогать уходить от налогов, как сам мистер Джонс, пусть и называет это красиво.

Их дорогая Элизабет довольствовалась темной квартиркой – заднее окно смотрит в вентиляционную шахту, переднее на Первую линию надземки. В одно без конца доносятся неприятные запахи, во второе – грохот поездов. Словом, дочь попала в ту самую обстановку, от которой они всю жизнь старались ее уберечь. Или хотя бы старались, чтобы дочь видела подобное только издали. Страйверс-роу, где Альма и Лиланд Джонс растили Элизабет, бесспорно, один из самых красивых уголков Гарлема, но все-таки островок – заверни за угол, и сразу вспомнишь, что ты не лучше здешних жителей, ты всего лишь один из них.

К надземке можно привыкнуть. Карни твердил это изо дня в день.

Он не разделял мнение Альмы об их соседях, но и Элизабет, и вся их семья достойны лучшей квартиры: что да, то да. Эта слишком близко к тому месту, где прошло его детство.

– Незачем торопиться, – сказала Элизабет.

– Чтобы у детей были отдельные комнаты.

В квартире стояла жара. С тех пор как Элизабет предписали постельный режим, она день-деньской не снимала халат – почему нет? Не так уж и много теперь у нее удовольствий. Волосы она собрала в пучок, но несколько прядей выбились и прилипли к потному лбу. Усталая, на шоколадных щеках румянец. Элизабет моргнула, как Руби сегодня утром, и вновь показалась ему такой, какой была в тот дождливый день под его зонтом: темные миндалевидные глаза с длинными ресницами, хрупкая, в розовом кардигане, краешки губ устремлены вверх – улыбается своей странной шутке. И понятия не имеет, как действует на людей. И на него – столько лет спустя.

– Что? – спросила Элизабет.

– Ничего.

– Не смотри так, – сказала она. – Девочки могут делиться.

Она уже решила, что у них будет дочь. Во многом Элизабет оказывалась права, вот и отваживалась предполагать при вероятности пятьдесят на пятьдесят.

– Возьми у нее курицу, и увидишь, как она любит делиться. – В доказательство он потянулся и подцепил вилкой кусочек с тарелки Мэй. Она зашлась ревом и не успокоилась, пока он не засунул этот кусочек ей в рот.

– Ты же сам мне только что сказал, что у тебя весь день не было покупателей, и теперь предлагаешь переехать. Ничего с нами не случится. Подождем, когда будут деньги. Верно, Мэй?

Мэй улыбнулась – бог знает чему. Наверное, что-нибудь замышляла, как водится у девочек из семейства Джонс.

Элизабет встала, чтобы приготовить дочери ванну, и Карни сказал:

– Я отлучусь ненадолго.

– Фредди заходил?

Она не раз ему указывала на то, что «отлучусь ненадолго» он говорит, лишь когда встречается с братом. Карни даже пытался подбирать другие слова, но потом махнул на это рукой.

– Передал через Рыжего, что ему нужно меня видеть.

– И как у него дела?

С Фредди они встречались нечасто. И одному Богу известно, во что он впутался на этот раз. Карни пожал плечами, поцеловал на прощание жену и дочь. Вынес мусор, закапав жиром подъезд до самой улицы.

В бар «Ночные птицы» Карни пошел долгой дорогой. Хотелось взглянуть на тот дом: такой уж выдался день.

Сегодняшняя жара была репетицией лета. Оркестранты за зиму подрастеряли форму, но постепенно вспоминают и свои партии в симфонии, и соло. На углу два белых копа, ругаясь, закрывают пожарный гидрант. Детвора несколько дней гоняла по брызгам. На пожарных лестницах сушатся старые одеяла. Мужчины в майках облепили крылечки – пьют пиво, треплются под гомон транзисторных приемников; дикторы между песнями вещают о чем-то, будто друзья, которые дают тебе дурной совет. Все, что угодно, лишь бы не возвращаться в душные жаркие комнаты, к расколотым раковинам и загустевшей липучке от мух: то и другое напоминает о твоем месте в жизни. Невидимые на крышах, завсегдатаи битумных пляжей указывали на огоньки мостов и ночных самолетов.

Последнее время в районе участились налеты, старушка несла из магазина продукты, ей дали по голове, Элизабет такие новости очень тревожили. К Риверсайд-драйв Карни направился по освещенной улице. Миновал Тиманн-плейс, и вот оно. В этом месяце он присмотрел дом № 528 по Риверсайд, шестиэтажный краснокирпичный особняк с изысканной белой отделкой. С крыши за прохожими следили каменные не то соколы, не то ястребы. В ту пору Карни нравились квартиры на четвертом или выше – кто-то ему сказал: чем выше этаж, тем меньше загораживают вид деревья Риверсайд-парка. Он об этом не подумал. Итак: квартира на четвертом этаже в доме № 528 по Риверсайд-драйв, шесть комнат (так грезилось Карни), настоящая столовая, две ванные. И хозяин, который не прочь сдать жилье негритянской семье. В такие вечера, как этот, Карни стоял бы, опершись на подоконник, и смотрел на реку, а город и не замечал бы, словно того и нет. Всей этой сутолоки, криков, людей и бетона. Или же город есть, но Карни у подоконника силой воли сдерживает его натиск. Это ему по плечу.