Однажды в Гарлеме - Уайтхед Колсон - Страница 3

– Точно, средняя школа Карвер, – сказал он.

Интересно, проводили ли уже Хейзел Браун в последний путь, подумал Карни, и каково это – хоронить отца или мать, какие мины корчат люди в такие минуты. Какие случаи приходят на память, пустячные или важные, и куда девать руки. Его родителей нет на свете, но хоронить их ему не пришлось, вот он и гадал, что да как.

– Соболезную твоей утрате, – повторил Карни.

– У нее было больное сердце, ей доктор сказал в прошлом году.

Он учился в двенадцатом, она в десятом. Одиннадцать лет назад, в 1948-м, он тогда пытался как-то освоиться в жизни. Вылепить из себя хоть что-то приличное. Помочь ему желающих не нашлось, и приходилось крутиться. Учиться готовить, оплачивать счета, когда присылали уведомления о просрочке, заговаривать зубы хозяину.

Ребята помладше, одноклассники Руби, вечно к нему цеплялись. Хулиганы-ровесники Рэя не трогали, они давно его знали и не приставали к нему, поскольку раньше вместе играли, а вот Оливер Хэнди и его шайка были уличные, шальные. Оливер Хэнди – два передних зуба ему выбили бог знает когда – проходу ему не давал.

Оливер Хэнди и его шайка смеялись над пятнами на одежде Рэя, та вдобавок сидела нескладно, и над этим они тоже смеялись, говорили, что от него воняет, как от мусоровоза. Каким он тогда был? Тощий, пугливый, заикался на каждом слове. В одиннадцатом вытянулся на целых шесть дюймов, будто тело его осознало: надо бы наверстать, чтобы справиться с взрослыми обязанностями. Карни в старой квартире на Сто двадцать седьмой, матери нет, отец или где-то шляется, или дрыхнет. Утром Рэй уходил в школу, закрывал дверь пустой квартиры и скрепя сердце готовился к встрече с тем, что за ее пределами. Но дело в том, что, когда Оливер потешался над ним – у кондитерского магазина, в школе на черной лестнице, – Рэй уже научился как следует застирывать пятна, подшивать брюки и перед уроками хорошенько мыться. Оливер потешался над тем, каким Рэй был, пока не взялся за ум.

Кончилось это лишь после того, как Оливер получил по морде железной трубой. У-образной, как из-под раковины. Труба появилась в руках у Карни словно из ниоткуда, на пустынной стоянке на углу Сто тридцать пятой и Амстердам, где его окружили. Голос отца: вот так и поступают с ниггером, который тебя достает. Когда Карни увидел Оливера в школе – тот с распухшей физиономией шмыгнул мимо него, – то даже устыдился. Позже он узнал, что его папаша надул папашу Оливера в какой-то афере – кажется, с ворованными покрышками, – может, поэтому Оливер и цеплялся к Карни.

Больше он никогда и ни на кого не поднимал руку. Если жизнь нас чему и учит, полагал Карни, так это тому, что необязательно жить, как тебя учили. И неважно, откуда ты происходишь, – главное, куда идешь.

Руби выбрала другой город, а Карни – торговлю мебелью. Семью. Что угодно, кроме той жизни, которую он знал в детстве.

Они с Руби помянули недобрым словом и старую школу, и ненавистных учителей. Кое в чем совпали. У нее было милое круглое лицо; когда Руби смеялась, Карни думал: правильно она сделала, что переехала в Вашингтон. Была бы возможность вырваться из Гарлема, а уж в причинах недостатка не будет.

– Твой отец работал в автомастерской тут неподалеку, – сказала она.

Отец Карни и впрямь время от времени работал в мастерской под названием «Чудо» – когда иссякал основной источник его доходов. Стабильная работа с почасовой оплатой. Пат Бейкер когда-то был подельником Карни-старшего, но потом завязал. Правда, завязал он не слишком туго: нельзя сказать, чтобы документы на все машины, стоявшие во дворе его мастерской, были выправлены по всей форме. В мастерской была текучка – так называл это Карни, – как и в лавке Ароновица. Как и у него самого. Товары приходили и уходили, подобно приливам и отливам.

Пат был должен его папаше еще с тех времен и при необходимости подбрасывал работенку.

– Работал, – согласился Карни, ожидая подвоха.

Обычно, если заводили речь о его отце, рассказывали какую-нибудь неприглядную историю. «Я видел, как два полицейских выволокли его из „Финиана“», или «Он лупцевал этого придурка крышкой помойного бака». А Карни гадал, какую мину скроить.

Но Руби не стала травить сомнительных баек.

– Мастерская закрылась несколько лет назад, – добавил он.

Они договорились о цене на диван и кресло.

– Может, возьмешь и радио? – спросила Руби.

Приемник стоял возле книжного шкафчика. Хейзел Браун ставила на приемник красную вазу с искусственными цветами.

– Радио не возьму, – ответил Карни.

Он заплатил управляющему несколько баксов, чтобы тот помог отнести диван к машине, а за креслом он завтра пришлет Рыжего. Шестьдесят четыре ступеньки.

В помещении, где ныне располагался магазин «Мебель Карни», раньше тоже был мебельный, как и до него. Магазин Карни работал уже пять лет – дольше, чем Ларри Эрли (отвратительный тип, продавец из него никудышный) и Гейб Ньюман: этот смылся среди ночи, оставив разгневанных кредиторов, семью, двух любовниц и бассет-хаунда. Человек суеверный решил бы, что место проклято и мебельный здесь прогорит. Помещение и впрямь неприглядное, но и в таком, чем черт не шутит, можно сколотить состояние. Незадавшиеся махинации и несбывшиеся мечты предыдущего арендатора стали той плодородной почвой, на которой расцвели честолюбивые замыслы самого Карни: так поваленный дуб гниет и питает желуди.

Арендная плата для Сто двадцать пятой улицы была умеренной, местоположение – удачным.

По причине июньской жары Рыжий гонял вентиляторы. Была у него надоедливая привычка сравнивать погоду в Нью-Йорке со своей родной Джорджией, по его рассказам, краем чудовищных ливней и адского зноя. «Это еще что!» Во всех несрочных делах Рыжий проявлял чувство времени, свойственное жителям маленьких городков. Прирожденным торговцем он не был, но за два года у Карни обзавелся своего рода простоватым обаянием, покорявшим некоторых покупателей. Недавно он выпрямил свои густые рыжие волосы – спасибо парикмахерской Чарли на Ленокс – и преисполнился новой уверенности, что сказалось на росте продаж.

Выпрямил не выпрямил, а в тот понедельник в магазине не происходило ничего.

– Ни души, – сообщил Рыжий, когда они заносили диван Хейзел Браун в отдел подержанной мебели, причем сообщил так жалобно, что Карни даже растрогался. К стандартной схеме продаж Рыжий относился подобно фермеру, озирающему небеса в поисках грозовых туч.

– Жарко, – ответил Карни. – Людям не до того.

«Хейвуд-Уэйкфилд» они поставили на видное место. Отдел подержанной мебели теперь занимал двадцать процентов торгового зала – Карни высчитал площадь до дюйма, – а в прошлом году всего десять. Продажи подержанной мебели медленно, но пошли в рост, едва он заметил, что такого рода товары привлекают тех, кто ищет, где подешевле, тех, кто прогуливается по магазинам, потому что сегодня получил зарплату, да и тех, кто просто проходил мимо и решил заглянуть к нему. Новая мебель у него первый сорт, он официальный представитель «Арджент» и «Коллинз-Хэтэуэй», но и подержанная тоже неизменно пользуется спросом. Если уж выбирать, ждать ли товар со склада или сразу уехать домой с вольтеровским креслом, кто же откажется от своей выгоды? Внимательность Карни гарантировала, что мебель клиенты получат отличную; так же внимательно он выбирал и подержанные лампы, и технику, и ковры.

Карни любил до открытия магазина пройтись по торговому залу. В эти полчаса утренний свет лился сквозь большие витрины, от банка на другой стороне улицы. Карни отодвигал диван от стены, поправлял табличку «РАСПРОДАЖА», аккуратно раскладывал рекламные буклеты производителей. Его черные туфли стучали по половицам, бесшумно ступали по плюшевым коврам, а там, где кончались ковры, снова стучали по полу. Карни был убежден, что зеркала привлекают внимание к разным секторам зала, и в утренние обходы проверял правильность этого убеждения. После чего открывал магазин Гарлему. Здесь все принадлежало ему, в этом невероятном королевстве, сколоченном его трудолюбием и смекалкой. На вывеске его имя, пусть все знают; правда, лампочки перегорели, и оттого вечерами вывеска навевает уныние.