Дом профессора - Кэсер Уилла Сиберт - Страница 8

Профессор сдался, пожав плечами:

– Хорошо, хорошо, Лэнгтри, как хотите. Quelle folie![11]

Лэнгтри замер в начатом было развороте на носке и произнес с безупречной вежливостью:

– Прошу прощения?

Сент-Питер махнул рукой, показывая, что у него нет вопросов, и больше не задерживал усердного прихожанина. Он вяло побрел дальше под жарким сентябрьским солнцем, размышляя о том, почему Лэнгтри не видит абсурдности их долгой вражды. В вопросах университетской политики они всегда стояли на прямо противоположных позициях, пока это не стало почти частью их должностных обязанностей – обойти и ущемить друг друга.

Когда молодой Лэнгтри впервые появился в университете, его специальностью считалась американская история. Его дядя был председателем попечительского совета и влиятельным политическим деятелем; университет действительно полагался на него в проведении финансовых ассигнований через законодательное собрание штата. Лэнгтри придерживался консервативных взглядов, и его тон и манеры считались очень британскими. Преподавал он скучно, и студенты его не любили. Университет использовал всевозможные стимулы, чтобы сделать курсы Лэнгтри популярными. Щедро начислялись зачетные единицы за дополнительное чтение. Студент мог прочесть почти любую книгу американского автора, любого периода, и это шло в зачет по американской истории. Говорили, что чтение «Алой буквы» засчитывается в оценку по колониальному периоду, а «Тома Сойера» – по Миссурийскому компромиссу[12]. Сент-Питер открыто критиковал такое потворство в беседах и с преподавателями, и с попечителями. Естественно, «мадам Лэнгтри» ему отомстил. Во время второго творческого отпуска профессора, пока он работал в Испании, Хорас с дядей чуть не отняли у него кафедру. Они действовали такой тихой сапой, что лишь в последний момент бывшие студенты Сент-Питера по всему штату пронюхали, что происходит, на несколько дней бросили свой бизнес или службу, десятками приехали в столицу штата и спасли должность профессора. Фракция врагов оказалась настолько сильна, что, когда пришло время третьего годичного отпуска, профессор не осмелился его просить, а вместо этого взял продление летних каникул. То, что он вел другую работу помимо лекций и публиковал книги, которые не были учебниками в строгом смысле этого слова, дядя Лэнгтри использовал против него.

Лэнгтри считал, что непопулярность его курса объясняется предметом, и для него создали новую кафедру. Не могло быть двух заведующих европейской историей, поэтому совет попечителей создал для Лэнгтри кафедру новой истории, или, как называл ее Сент-Питер, новую кафедру истории. В последние годы дела Лэнгтри пошли в гору по причинам, не слишком связанным с лекциями. В университет хлынула волна парней из села и маленьких городков, и Лэнгтри странным образом стал для них наставником в манерах – что называется, «облагораживающим влиянием». Футболисту с фермы, небедному, но при этом не умеющему одеваться и держать себя в обществе, Лэнгтри казался кратчайшим способом наверстать нехватку. Он несколько раз возил группы студентов в Лондон на лето, и они возвращались преображенными. Лэнгтри также создал в университете отделение очень популярного студенческого братства, а также парного к нему сестричества для студенток, и члены этих обществ тоже горячо блюли интересы Лэнгтри. Его положение среди профессорско-преподавательского состава теперь не уступало положению самого Сент-Питера, и тот недоумевал, из-за чего Лэнгтри до сих пор обижен.

Какой смысл поддерживать вражду? Они оба явились сюда молодыми, борясь за место под солнцем; теперь они уже не очень молоды; вероятно, ни один из них никогда не получит лучшей должности. Неужели Лэнгтри не видит, что это ничья, что они оба побиты?

IV

В понедельник Сент-Питер, усталый после целого дня в университете, взобрался по лестнице в кабинет и лег на рундук-кушетку. Первые недели учебного года всегда выматывали профессора; помимо лекций и всех новых студентов, его утомляло и многое другое – длинные заседания сотрудников, на которых почти все почти всегда лицемерили, и вечная борьба за поддержание академических стандартов, за то, чтобы помешать молодым преподавателям, зорко следящим за собственными интересами, отдать все учреждение на откуп спортивным клубам или сельскохозяйственным и коммерческим школам, которые поощряло и лелеяло законодательное собрание штата.

Еще профессора донимала сентябрьская жара. Ему хотелось каждый день бывать у озера – в конце сентября оно прекрасно как никогда. Он лежал с закрытыми глазами, представляя себе простор ярко-синей осенней воды и отдыхая душой. Тут послышался стук в дверь, и вошла дочь Розамунда, очень красивая в шелковом костюме яркого сиреневого оттенка, превосходно подходящего к ее цвету лица и подчеркивающего, что в ее румянце есть теплый лавандовый тон. Под низким потолком Розамунда казалась очень высокой, словно слегка нарушала композицию (что, на взгляд отца, часто и происходило). Обычно, впрочем, люди замечали только прелестный цвет лица, изгибающийся податливый рот и загадочные глаза. Том Броди лишь их и видел, несмотря на всю свою прозорливость.

– Папа, я не помешала чему-нибудь важному?

– Нет, ни в коем случае, дорогая. Садись.

На письменном столе она заметила страницы, исписанные не почерком отца, а другим, хорошо знакомым.

– Выбор стульев небольшой, а? – Она улыбнулась. – Папа, мне не нравится, что ты работаешь в таком месте. Оно тебя недостойно.

– Видишь ли, Рози, это гораздо легче, чем обживать новую комнату. Рабочий кабинет должен быть как старый башмак: сколь угодно потрепанный и разбитый лучше нового.

– Вообще-то я как раз об этом и пришла поговорить. – Розамунда обвела кончиком сиреневого зонтика край дыры в циновке. – Можно, я построю тебе маленький кабинет на заднем дворе нового дома? У меня такие прекрасные замыслы, и тебе совершенно не о чем будет беспокоиться.

– Спасибо, Розамунда. Ужасно мило с твоей стороны подумать обо мне. Но пусть это останется просто замыслом – так лучше. Со многими вещами так. А я пока побуду на старом месте. Оно убогое, но мне подходит. Привычка – очень большая часть работы.

– Со старыми вещами Августы и этими пыльными старыми манекенами? Почему она хотя бы их не убрала, чтобы тебе не мешали?

– О, они имеют право тут находиться в силу долгого пребывания. Это и их комната тоже. Не хочу наткнуться на них где-нибудь на свалке по дороге к озеру. Они напоминают мне о временах, когда вы были маленькими девочками. Ваши первые нарядные платьица висели на них по ночам, когда я работал.

Розамунда улыбнулась, неубежденная:

– Папа, не шути со мной. Я пришла поговорить о серьезных вещах, и это очень трудно. Знаешь, я немного тебя боюсь. – Она опустила затененные, колдовские глаза.

– Боишься меня? Не может быть!

– О да, боюсь, когда ты язвишь. Не язви сегодня, пожалуйста. Мы с Луи часто обсуждаем кое-что. Для нас этот вопрос очень важен. Луи постоянно хочет выложить тебе все разом, но я его сдерживаю. Ты не всегда одобряешь нас с Луи. Конечно, только благодаря его усилиям, его техническим знаниям открытие Тома получило коммерческий успех, но мы не считаем, что весь доход принадлежит нам. Мы думаем назначить тебе что-то вроде стипендии, с твоего позволения, чтобы ты мог оставить университет и только заниматься научной работой и писать книги. Этого хотел бы Том.

Сент-Питер вскочил легко и гибко – такими пружинистыми становились его движения, когда он сильно нервничал, – подошел к окну, широко открытому и закрепленному на крючке, и прикрыл его.

– Дорогая дочь, – решительно сказал он наконец, повернувшись к Розамунде, – я ни в коем случае не могу взять деньги Броди.

– Но почему же нет? Ты лучший друг, какой у него был на всем свете, ты дал ему больше, чем кто-либо другой, и ему не нравилось, что преподавание связывает тебя по рукам и ногам. Он восхищался твоим умом и был бы счастлив помочь тебе делать именно то, что ты делаешь лучше всех. Будь он жив, именно на это первым делом обратил бы свои богатства.