Время тишины - Мартин-Сантос Луис - Страница 4

5

О, в каком прекрасном настроении начали двое коллег свой путь к знаменитым трущобам, во владения кроликовода и мышеведа Муэкаса! Как слаженно двигались, пробираясь сквозь мадридскую толпу, молодой исследователь и его помощник – два друга, которым не было дела до обусловленных происхождением социальных различий. Им не мешала беседовать разница в уровнях культуры, их не смущали взгляды тех, кто удивлялся несходству их манер и одежды. А все потому, что у них были общий проект и общая цель (вот только интерес у каждого свой) – убедиться в том, что у Муэкаса действительно есть мыши из особого штамма, наследственные носители спонтанных раковых образований, возникающих в паховой складке и неизменно приводящих к смерти животного; хотя, прежде чем это произойдет, мышь, достигнув репродуктивного возраста, успевает произвести потомство – множество животных, наделенных, как и человек, печенью, поджелудочной железой, надпочечниками и Винсловым отверстием, что впоследствии может стать поводом для научных размышлений, которые, возможно, приведут к выявлению причин страшного заболевания.

Было прекрасное мадридское утро, одно из тех, когда простодушное до цинизма небо пытается заставить всех забыть о том, что творится на земле. По улицам, недавно вымытым муниципальными рабочими, по сверкающему граниту, привезенному когда-то из далеких гор Сьерра-де-Гвадаррама и превращенному целой армией неутомимых каменотесов в квадратные плитки, уложенных затем сложным способом с помощью воды, песка и железного прута (позднее, когда это ремесло пришло в упадок, стали использовать жидкий цемент), текли людские потоки – люди разных профессий, плохо одетые, почти все небритые, в костюмах бледно-фиолетовых, нежно-коричневых и серо-зеленых тонов, которые кажутся в этом городе настолько блеклыми и унылыми, что это нельзя объяснить исключительно бедностью жителей, слишком редко обновляющих свой гардероб. Возможно, дело также в химическом воздействии богатого озоном воздуха и физическом воздействии слишком яркого света, который нечернокожим трудно переносить в течение долгого времени. Им следовало бы носить одежду из хлопковой ткани, рубиново-красного, бирюзово-голубого или желтого цвета, с крупными пятнами или ярким рисунком, что подчеркнуло бы достоинства женской фигуры и сделало бы лица мужчин менее бледными. Вот о чем размышлял дон Педро. Но он не делился этими мыслями с Амадором, так как тот вряд ли смог бы участвовать в обсуждении хроматографических законов и предложил бы вместо этого выпить бодрящей жидкости в любой из многочисленных таверн, что встречались им на пути. Сознавая, что ученый не одобрит эту ненаучную идею, Амадор решил подождать более удобного момента – когда на лбу его спутника выступят капельки пота или у него начнется одышка.

Толпа, опровергая укоренившееся представление о лени и безответственности местных жителей, быстро двигалась по улице Аточа от площади Антона Мартина, неподалеку от которой находился пансион – темная берлога, куда каждый вечер забирался и откуда каждое утро выползал дон Педро. Этим утром, вытаскивая исследователя из полумрака пансиона, Амадор успел заметить, что о его начальнике тут очень заботятся: зажатая в белой руке щетка прошлась по его плечам, толстые губы на обеспокоенном лице предупредили о том, что солнце особенно вредно на открытых пространствах и что нужно опасаться насекомых, с легкостью меняющих хозяев, а потом посоветовали, на каком трамвае лучше ехать; чей-то нежный голосок пропел модную песенку – слушая ее, исследователь мечтательно улыбался, причину чего он, как полагал Амадор, и сам пока не осознавал.

– У тебя там клетка? – спросил дон Педро, указывая на сверток под мышкой у Амадора.

– Да, – ответил Амадор, не задумываясь о бесполезности ответа, ибо какой еще продолговатый предмет такого размера и веса он мог нести под мышкой в это жаркое утро? Клетка была завернута во вчерашнюю газету, дабы скрыть от чужих глаз доказательства существования прародителей тех мышей, которые были сейчас так нужны и которые, как справедливо полагал Амадор, выжили только благодаря ему.

Женщины спускались и поднимались по склону, у подножия которого находилась площадь Глориета с ее всегдашним скоплением автобусов, трамваев, такси, ручных тележек, торговцев, регулировщиков, попрошаек и прочей публики, непонятно для чего собравшейся здесь: поезд, который вот-вот должен был подойти, их не интересовал, посещение расположенного неподалеку музея живописи в их планы явно не входило, да и санитаров, которые уложат их на носилки и доставят в монументальное здание близлежащей больницы, они совершенно точно не ждали. Ни на одну из встречных женщин дон Педро даже не посмотрел: казалось, он все еще был во власти воспоминаний о белой ручке и нежном голосе, принадлежавшем не одной, а двум особам женского пола, которых он по вине Амадора недавно покинул. Амадору же ничто не мешало смотреть на женщин. Он был уверен в своей тысячекратно подтвержденной еще в ранней юности мужской неотразимости, для которой ничто не могло послужить препятствием: ни его наряд, с точки зрения колористики еще более странный, чем одежда мужчин, заполнивших в этот час улицы, ни странный сверток под мышкой – тайна его содержимого даже усиливала интерес к владельцу, – ни явно подчиненное и даже подневольное положение по отношению к его задумчивому спутнику, ни некрасивое лицо с трехдневной щетиной. Поэтому он бросал многозначительные взгляды и отпускал комплименты каждой девушке, попадавшейся им по пути, даже если сразу было видно, что она намного образованнее, состоятельнее и привлекательнее его. Дон Педро не обращал никакого внимания на выходки подчиненного и, закончив бессознательно смаковать воспоминания о сокровищах, оставшихся в берлоге-пансионе, готовился к встрече с вожделенными «объектами эксперимента», размышляя о возможных последствиях вырождения штамма MNA, вызванных почти неизбежным неблизкородственным скрещиванием вместо близкородственного, а также условиями содержания, совсем непохожими на иллинойские, и невообразимой диетой, с помощью которой Муэкас поддерживал жизнь (если, конечно, у него действительно были живые особи) в этих замечательных животных. Состав диеты зависел от многих факторов: от доходов Муэкаса и членов его семьи, от аппетита Муэкаса и его супруги, от того, насколько добросердечны были его уже менструировавшие дочери, от того, какие растения преобладали в данной местности в каждое время года, а главное – от состава мусора, привозимого на расположенную неподалеку (всего в трех километрах от лачуги Муэкаса) свалку семейным кооперативом мусорщиков, с которым Муэкас договорился о передаче ему пищевых отходов. Порода суперживучих мышей-дегенератов, способных выжить даже в условиях провозглашенного Муэкасом нового курса[14] на жесткую экономию, – да таким мышам цены нет! Как все-таки пластична живая материя! Всегда преподносит сюрпризы тем, кто умеет видеть. Сколькими новыми породами скворцов мы могли бы заселить еще сохранившиеся леса архипелага! А какие невероятные возможности открылись бы, если бы одна (хотя бы одна) из половозрелых толедских девушек, ухаживая за мышами, заразилась бы пахово-подмышечным раком, несвойственным людям ее возраста и никогда не встречавшимся у человека! Это наконец-то доказало бы возможность передачи заболеваний через вирусы, тогда как раньше считали, что болезнь передается по наследству – только потому, что гаметы, зараженные ab ovo[15], еще до жизни, до размножения, до появления у родителей вызывающих тревогу опухолей, наделенные неограниченным латентным бессмертием, преодолевают пропасть между поколениями и привносят свое вещество со смертоносными включениями в оплодотворенную яйцеклетку.

Но пока неутомимый исследователь мог только воображать себе удивительных мышей: на улице Аточа, по которой шагали они с Амадором, не было ни одной мыши, здесь можно было увидеть лишь некрасивых мужчин и привлекательных женщин. Идти было легко – дорога шла под уклон, и это ужасно огорчало Амадора: слишком мало надежды на то, что мыслитель устанет и захочет остановиться возле какой-нибудь таверны внизу – там, где бурлит и шумит Глориета и откуда доносится пьянящий аромат жареных кальмаров, приготовленных в том же оливковом масле, в каком их жарили день, два, три, а то и пять дней назад. В результате интенсивного обжаривания вредные вещества, образующиеся поначалу при гниении кальмара, улетучиваются, и блюдо становится безопасным, а благодаря высокой калорийности кипящего оливкового масла – вкусным и питательным, превращаясь в деликатес.