Препод. В тени запрета (СИ) - Тимофеева Ольга Вячеславовна - Страница 43

Мия. Достаю телефон, некрасиво и я бы, наверное, тоже не хотел, чтобы в моей карте кто-то ковырялся, но я могу что-то решить и помочь.

Разблокировав экран, пролистываю вниз, к колонкам с диагнозами, пометками врачей. Бегаю глазами по строчкам, ищу, что там с ней на самом деле.

Глава 45

Красным обведен какой-то показатель — ХГЧ.

Что это ещё за херня?!

Вбиваю в поисковик.

“...Также высокий уровень ХГЧ может стать признаком патологического развития эмбриона…”

Какого нахрен эмбриона?

Ничего не понятно. Листаю дальше. Всё что-то не о чем…

“ХГЧ при беременности на ранних сроках: анализ крови, … ”

Беременности? Какой беременности?

“Уровень ХГЧ повышается не только при нормальной беременности, но и при внематочной, а также в течение нескольких дней после аборта, и при…”

Мия что, беременна?

Да нет.… Не может…

Вечер тот в гостинице. Секс без презерватива. Я же дал ей таблетки.

А если я забеременею, ты не бросишь меня?

Твою мать. Она что их не выпила?

Достаю телефон и набираю номер врача. Слышу гудки, и с каждым ощущение, будто кто-то затягивает петлю вокруг моей шеи.

— Тимур Константинович? — наконец отвечает Амосов.

— Это правда? — почти кричу. — В карте написано, что она беременна. Это правда?

— Вы о чем?

— Мия! Волкова! Она беременна?

— Простите, но я не могу разглашать... - он начинает свою врачебную песню.

— Я спрашиваю, это правда?! — перебиваю его. — Или она сделала аборт? Вы должны мне сказать! — уже не сдерживаю себя. Гнев подступает, смешиваясь с ужасом.

— Пациентка имеет право на конфиденциальность, — Амосов звучит сухо, будто ему всё равно.

— Слушайте меня, — рычу в трубку, сжимая телефон так, что пальцы немеют. — Если это правда, если она правда беременна, не дайте ей сделать аборт. Слышите? Пока я с ней не поговорю.

На том конце тишина.

— Хорошо. Не дам, — отвечает спокойно Амосов. Вроде открыто не выдал информацию, но я все понял.

— Спасибо.

Роняю телефон на колени, впиваюсь руками в лицо, а воздух будто становится вязким, его невозможно втянуть. Беременность.

Голова гудит, мысли бегут в разные стороны. Надо к ней. Надо поговорить, решить, что дальше. Сказала бы мне хоть слово. Но нет. Мия бы не стала говорить. Она упрямая. Закроется в себе, не скажет ни слова, потому что не верит, что я останусь.

Дурочка. Малолетняя.

Встаю с кресла, чувствуя, как напряжение толкает меня вперёд. Карта Мии в телефоне пульсирует где-то в сознании, как набат. Мне надо к ней. Прямо сейчас.

Но на пути встает рамка досмотра, которая отделяет зал ожидания от выхода. Сотрудник в форме сразу перехватывает мой взгляд.

— Вы уже зарегистрировались? — спрашивает он, нацепив натянутую вежливую улыбку.

— Да.

— Тогда назад вы уже не сможете попасть, если покинете терминал.

Я киваю, чувствуя, как злость нарастает внутри. Ребёнок. Мия. Моя грёбаная жизнь. В этот момент мне плевать на их правила.

— Понял, — бросаю коротко, делая шаг вперёд.

— Постойте! — его голос становится громче. Он вытягивает руку, как барьер. — Вы уверены? Билет будет аннулирован, возвращения не будет!

Уверен ли я? Нет. Но назад я тоже не могу.

— Да, — отрезаю и обхожу его.

Воздух меняется. За стеклянными дверьми дождь монотонно стучит по асфальту парковки, будто тикают невидимые часы. Моё время истекает.

Я даже не представляю, что теперь будет и как мне из этого дерьма выбраться, но пока ничего не подписано всё же легче, чем когда подписи уже стоят.

Я вызываю такси, оставляя свою машину тут, на парковке. Мне надо выиграть немного времени, поэтому пусть думает, что улетел. А когда подъезжает такси, вообще выключаю телефон и достаю симку.

Машина трогается, фары освещают мокрый асфальт. Рывок вперёд, и вот мы уже летим по пустой дороге.

А у меня удивительно, но нет страха. Есть какое-то спокойствие, что я еду туда, куда очень хочу и это так правильно.

— Побыстрее, — киваю водителю.

Машина рвет, но мысли мчатся быстрее, чем колёса по мокрому асфальту. Ребёнок. Это не укладывается в голове. То, что мой, даже не сомневаюсь.

Дети… Никогда их не планировал.

Детдом наложил свой отпечаток. Постоянный плач у мелких, жестокость у тех, кто старше. Дети — это не милые ангелочки, это маленькие звери. С ними нельзя быть слабым. Если ты дал слабину — тебя разорвут. Там дрались за всё — за игрушки, за еду, за место подальше от воспитателя с тяжёлой рукой.

Я ненавидел детей. Ненавидел их смех, который звучал, как насмешка. Ненавидел их злые, завистливые глаза, которые смотрели на тебя, чтобы найти слабость. Я дал себе слово, что никогда не стану частью этого. Что вырасту и уйду из этого ада.

И я ушёл. Но память... Она осталась.

Ребёнок? Что я могу дать ему? Что могу дать ей? Я сам — продукт этого дерьма, что видел с детства. Ничего хорошего из меня не выйдет. Ни отца, ни мужа.

Но Мия... Она же не знает всего этого. Она думает, что я просто мудак, который хочет денег и власти. И она права. В этом я хорош. А в остальном?

Она даже не представляет, на что подписывается со мной.

В висках пульсирует, и перед глазами снова всплывает её лицо. Хрупкое. Уставшее. Она совсем одна.

Как я тогда.

И этот ребёнок — если он правда есть — не заслуживает того, что было у меня. Не должен проходить через то, через что прошел я.

Пусть я ничего не знаю о любви, но хотя бы уберечь его могу.

Зелёный свет. Машина снова набирает скорость, как будто хочет убежать от воспоминаний. Но я знаю, что от них не убежать. Так же, как от того, что меня ждёт впереди.

Дорога к больнице превращается в размытую череду огней и темных пятен. Фары выхватывают мокрый асфальт, блики от дождя создают иллюзию бесконечного тоннеля, из которого, кажется, нет выхода. Дворники машины скользят по лобовому стеклу с раздражающим скрипом, но я едва это замечаю.

Мои мысли — это хаос, ураган из образов. Мия. Ее лицо, когда она смотрела на меня ещё несколько часов назад с такой болью, словно я был всем её разочарованием. Карта. Эти строчки о беременности, которые жгут глаза. Ребёнок. Наш ребёнок. Я ведь не хотел детей. Никогда. Но сейчас это как ключ к свободе. Как подсвеченная взлетная полоса, по которой и надо идти вперед.

В больницу врываюсь, как ураган, но на ресепшене меня тормозят.

— Посещёния уже закончились.

— Мне разрешили.

— Кто?

— Амосов.

— Ваша фамилия?

— Вас нет в списках.

Черт.

Двери лифта рядом с нами разъезжаются, оттуда выходят медсестры.

— Я быстро, — киваю администратору и пока она догоняет меня, я уже в лифте уезжают наверх.

Быстро надеваю оставленную кем-то накидку и бахилы и захожу в отделение.

— А вы куда? — кивает мне медсестра.

— К Волковой, Амосов разрешил, — строго ей говорю, что они даже не сопротивляются. Благо видели нас сегодня днем вместе.

Мия сидит на кровати, укрытая тонким одеялом. Её лицо всё такое же бледное, а глаза, казалось, ещё больше потемнели от усталости. В комнате тихо, только шум аппаратов напоминает о её состоянии.

Она поворачивает голову, видит меня. Её губы тут же сжимаются в тонкую линию, а в глазах вспыхивает злость.

— Ты опять? — её голос резкий, как удар ножа. — Проваливай, Рокотов. Тебя здесь не ждали.

Сделаю шаг вперед, но она вскидывает руку, как будто это может меня остановить.

— Я серьёзно. Уходи. У тебя есть, к кому идти, есть, чем заняться. Так что, будь добр, займись этим.

— Мия, я....

— Тебе не понятно?! Уходи!

Она отворачивается к стене, словно ставит между нами невидимую преграду.

А я не хочу ругаться, не хочу спорить, не хочу, чтобы она злилась.

Подхожу к ней и опускаюсь на колени рядом.

— Тогда я уйду, — поднимается, но я обхватываю ее бедра и усаживаю назад. — Рокотов, уйди, а? К невесте своей иди. Ей ножки целуй.