Одержимый (ЛП) - Торн Ава - Страница 36

— Все вы несете в себе грех Евы, — мягко произнес он. — Каждая дочь той первой предательницы рождается со скверной, уже цветущей в ваших сердцах. Никто из вас не невинен. Вы не можете быть невинны. Это не в вашей природе.

— Это то, что ты говоришь сам себе? — Я выплюнула эти слова ему в лицо. — Когда пытаешь женщин ради признаний, которые, как ты знаешь, лживы? Что ты вершишь Божье дело?

— Я вершу Божье дело. — В его голосе не было ни капли колебаний, ни искры сомнения. — Я пастырь, отбраковывающий больных овец прежде, чем они успеют заразить все стадо. Каждая сожженная мной ведьма — это спасенная душа. Быть может, не ее собственная, но души всех тех, кого она могла бы развратить. — Он отпустил мой подбородок и выпрямился, отряхивая руки, словно моя кожа испачкала их. — В конце концов, твоя мать это поняла. Они все это понимают, в конце концов.

— Моя мать поняла, что ты чудовище.

— Твоя мать призналась в сношениях с Дьяволом. — Его улыбка стала шире. — Она подписалась под каждым обвинением. Она поблагодарила меня за то, что я показал ей глубины ее собственной порочности.

— После того, как ты пытал ее. — Слезы жгли глаза, но я отказывалась позволить им пролиться. — После того, как ты ломал ее тело до тех пор, пока она не сказала бы что угодно, лишь бы это прекратилось. Это не настоящее признание.

— Плоть слаба. — Он пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся. — Но исповедь очищает душу. Твоя мать умерла отпущенной от своих грехов, Катарина. Ей следовало бы быть благодарной.

— Она умерла крича, пока ты заставлял меня смотреть!

— Да. — Его глаза блеснули в свете факела. — Так и было.

Я смотрела в глаза Дьяволу и видела в них меньше ненависти.

— Ты до смерти боишься меня.

— То, что меня пугает, — он скрипнул зубами, и впервые я увидела в его глазах сомнение, которое, впрочем, быстро сменилось извращенным голодом, — это скверна, живущая в сердце каждой женщины. Та самая слабость, что заставила Еву откусить яблоко. То тщеславие, которое заставляет вас верить, что вы можете быть чем-то большим, чем то, какими вас создал Бог.

— Твоя мать думала, что сможет бросить вызов естественному порядку. Она думала, что ее травы и заговоры делают ее всесильной. Но в конце она сгорела, как и все остальные. — Он навис надо мной, загораживая свет факела. — И теперь ты наконец-то в моих руках.

— Что тебе от меня нужно?

— Признание, разумеется, — ответил он так просто. — Ты назовешь мне каждую женщину, которой помогала. Ты назовешь мне имена, Катарина. Достаточно имен, чтобы костры горели месяцами.

— Я ничего тебе не скажу.

— Они все так говорят. — Он протянул руку и похлопал меня по щеке, как дерзкого ребенка. — Но это место умеет развязывать языки. Существуют обычные способы, а если они не сработают… — его рука скользнула вниз, к моему горлу, пальцы слегка нажали на пульс, — есть и другие методы. Методы, которые я оттачивал годами, ожидая именно этого момента.

Он выпрямился и направился к двери.

— Отдыхай, пока можешь, Катарина. Завтра мы начнем.

— Фёрнер.

Он замер и обернулся. Ярость пульсировала во мне, но пламени не появилось. Вместо этого вырвалась клятва.

— Я заставлю тебя почувствовать каждое мгновение боли, которое ты когда-либо причинил другому человеку. И когда ты, наконец, будешь умолять о смерти, я напомню тебе об этом разговоре.

Он рассмеялся. Это был теплый, искренний звук, как будто я рассказала ему особенно забавную шутку.

— Помнится, твоя мать сыпала подобными угрозами, правда, это было на второй день, — ответил он. — У меня до сих пор хранится зуб, который я вырвал из ее рта, когда она это сделала.

Дверь камеры с лязгом захлопнулась за ним, и я осталась одна, если не считать отдаленного звука криков. Кричала женщина, разумеется. Это больше не были слова, просто звуки — животные или человеческие, разница едва ли имела значение. Не в этом месте.

Запястья были стерты в кровь в тех местах, где кандалы приковывали меня к стене. Я могла сидеть, сильно вытянувшись, или стоять, согнувшись. Ни то, ни другое не было удобным. В этом, полагаю, и заключался смысл. Сделать само ожидание разновидностью пытки. Размягчить меня, словно кусок мяса, прежде чем начнется настоящая работа.

Сама того не желая, я дернула цепи. Железо впилось глубже, и кровь, теплая и скользкая, потекла по моим предплечьям.

Остановись. Прекрати. Побереги силы.

Ради чего?

Этот вопрос засел в груди тяжелым камнем. Ради чего? Ради суда, который судом не являлся и где моя вина была уже предрешена? Ради костра? Моя мать кричала. Буду ли я кричать так же? Будет ли мой голос звучать, как ее?

Меня сейчас стошнит.

Нет, я не доставлю им такого удовольствия. Я не обгажусь еще до того, как они начнут. Настолько я еще владела собой.

Я закрыла глаза и попыталась помолиться. Неудивительно, что я не нашла в этом покоя.

По коридору раздались шаги. Я оцепенела, сердце гулко заколотилось о ребра.

Они прошли мимо, затем стихли. Пришла чья-то чужая очередь.

Я обвисла на цепях; меня трясло так сильно, что стучали зубы.

Как долго я уже здесь? Факел не давал ощущения времени, лишь этот постоянный угрюмый свет и дым, от которого слезились глаза и перехватывало горло. Я хотела пить — так сильно хотела пить. Они ничего мне не дали. Еще одна попытка размягчить меня, чтобы я была благодарна, когда они предложат воду в обмен на признание.

Понадобится ли им вообще признание? Мое тело было покрыто отметинами, оставленными Генрихом, оставленными Дьяволом. Было ли этого достаточно для обвинительного приговора? Будет ли Фёрнер пытать меня в любом случае, просто потому что может? В этом я не сомневалась.

Я попыталась сосредоточиться на этом, на его порочности, завернутой в церковные догмы. Во мне поднялась злость, но пламя не вспыхнуло. Кровь горячо прилила к коже. В животе все скрутило, но я не смогла нащупать тот жар, который почувствовала в саду.

Это потому, что ты слаба. Ты думала, что можешь чего-то желать и не быть за это проклятой, — прошептал голос в моей голове. Мой голос. Голос матери. Голос сестры Маргареты. Всех тех женщин, что усвоили этот урок до меня. Ты думала, что если будешь достаточно хорошей, достаточно самоотверженной, то сможешь заслужить право на желание.

Я действительно так думала. Верила, что если буду помогать другим, если буду полезной, если сохраню свои собственные желания маленькими и незаметными, тогда, возможно — возможно, — у меня появится хоть что-то свое. Появится он. Появится хоть одна вещь, принадлежащая только мне.

Глупая девочка. Какая же ты глупая, глупая девочка.

Если только…

Эта мысль вползла подобно змее, сворачиваясь кольцами в моем разуме. Сокрушительная и глубоко соблазнительная.

Если только я не приму то, что предложил демон.

Силу, свободу, мощь, чтобы разорвать эти цепи, чтобы обрушить огонь на людей, построивших это место. Заставить их кричать так, как они заставляли кричать столь многих. Сжечь Друденхаус, собор, дворец Епископа. Сжечь все дотла.

Я могла бы это сделать, если бы сказала «да». Если бы стала той, кем они меня и так уже считают.

Ведьмой, которую они все это время искали.

Моя мать умерла бессильной. Сестра Маргарета умерла бессильной. Сколько еще? Сколько женщин умерло бессильными?

В одном демон был прав: этот мир несправедлив. Бог, если он вообще существовал, не вмешивался. Не останавливал пытки, сожжения, бесконечную сокрушительную тяжесть мужчин, веривших, что их жестокость священна.

Так почему бы не выбрать силу? Почему бы не выбрать месть? Почему бы не стать тем монстром, за которым они охотились, и не заставить их содрогаться от страха от того, что они вообще когда-либо произносили мое имя?

Эта фантазия была сладка. Я почти чувствовала ее вкус — лицо Фёрнера, когда я оборачиваю его же инструменты против него, кричащий Епископ, Генрих…