Хеллоу, Альбион! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 30

— Отходим, — коротко сказал Барретт.

Коммандос начали пятиться прочь от аэродрома, к реке, стреляя короткими очередями. Томпсоны грохотали густо и сердито, словно разговаривали между собой на крайне неприятную тему. На несколько секунд это удержало немцев на месте.

Но немецкая рота охраны быстро пришла в себя.

С противоположной стороны поля загремели винтовочные выстрелы. Пули начали щёлкать по земле, по траве, по камням — и, что особенно неприятно, довольно близко.

Коммандос бежали, почти не оглядываясь, и вдруг впереди в темноте начала серебриться вода.

Сначала тонкой полосой между тёмными пятнами травы, потом всё шире — под луной спокойно блеснула река, медленно текущая поперёк их пути.

В этот момент один из десантников споткнулся и рухнул на колено.

— Чёрт… задело. Бок… вроде.

Двое подхватили раненого и, тяжело дыша, потащили его дальше. Бежать пришлось по мягкой пойменной траве — ноги проваливались, местами попадались сырые песчаные пятна и мелкие канавы, которые приходилось перепрыгивать почти вслепую.

Через минуту они выбежали к самому берегу.

— Быстрее! — крикнул сержант.

И тут где-то посредине поля аэродрома началась нездоровая возня. Сначала послышались приглушённые крики, бегущие шаги, торопливые команды по-немецки. А через секунду в темноте резко ожил пулемёт.

Он ударил длинной, тяжёлой очередью.

Пули прошли низко над землёй, рикошетируя от бетона полосы и с сухим треском срезая стебли. Коммандос почти одновременно рухнули в мокрую траву, прижимаясь к влажной земле плотно, пытаясь в неё вдавиться.

Пулемёт продолжал работать, коротко останавливаясь и снова выплёвывая длинные злые очереди. Поле перед ними внезапно стало очень неудобным местом для прогулок.

— Пулемёт! — зло прошипел сержант.

— Мы заметили, сэр, — ответил кто-то рядом.

Через минуту они распластались на берегу.

Перед ними лежала тёмная вода реки. Позади оставалось открытое поле аэродрома, по которому уже двигались огоньки фонарей и слышались голоса.

Один из коммандос огляделся и тяжело выдохнул:

— Просто идеальная позиция.

Сержант быстро посмотрел на открытую воду, на плоский берег и спокойно сказал:

— Закрой рот и стреляй.

Раненого уложили в траву.

Коммандос лежали у самой воды и стреляли короткими очередями. Немцы отвечали с поля. Пули щёлкали по песку, по камням и по нервам.

На какое-то время всё застыло в неудобном равновесии.

Немцы не могли подойти ближе. Коммандос не могли уйти.

И ночь над этой рекой внезапно стала очень длинной.

25 июня 1940 года. Море напротив аэродрома Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

«Валрус» тихо покачивался на якоре в тёмной воде Ла-Манша. До берега было километра полтора, до еле видневшегося вдали аэродрома почти пять. С такого расстояния суша выглядела просто тёмной полосой, а устье реки угадывалось лишь по более светлой щели между дюнами. Мальчишке-стрелку выдали бинокль и загнали наверх наблюдать за берегом, как наиболее глазастого.

Некоторое время не происходило решительно ничего.

Море тихо шуршало о поплавки, двигатель молчал, и вся операция выглядела так, как и должна выглядеть хорошо спланированная британская операция — то есть совершенно незаметно.

Потом на берегу начали мелькать огни.

Сначала один. Потом второй. Затем сразу несколько. Они задвигались по аэродрому, перебегая с места на место, как люди, которые внезапно проснулись среди ночи и ещё не совсем понимают, что именно происходит.

Сверху из открытой турели осторожно высунулась ушастая голова стрелка.

— Сэр… — почему-то тихо доложила она вниз. — На аэродроме какие-то огни.

Граббс, не оборачиваясь, спросил:

— Святого Витта?

Мальчишка снова исчез и приник наверху к биноклю.

— Бегают, сэр. Один… нет, уже три. Теперь больше. Похоже, они там кого-то ищут.

Граббс посмотрел в ту сторону через лобовое стекло.

— Ну вот, я так и знал! — с театральной позой спокойно сказал он. — А я уже начал надеяться, что сегодня обойдётся без циркового представления!

Через несколько секунд до самолёта донёсся приглушённый хлопок. Потом тишину распорола длинная очередь.

Граббс отобрал у мальчишки бинокль и долго смотрел на берег.

— Беседа у них там проходит в крайне оживлённой форме, — заметил он.

В темноте над полем вдруг протянулись длинные огненные линии. Они шли низко над землёй, длинными очередями, словно кто-то прочёсывал поле огненной метлой. В ответ виднелись вспышки помельче.

Граббс тихо присвистнул.

— Смотри… а похоже, наших у реки прижали.

Кокс взял бинокль.

Некоторое время он молчал.

Даже отсюда было видно, как где-то посредине поля работает пулемёт. Длинные трассирующие очереди тянулись к самой воде и снова возвращались назад.

— Да уж, — глубокомысленно сказал он наконец.

Они оба посмотрели на тёмную полоску реки.

— До противоположного берега метров сто, — сказал Граббс. — Пока поплывут… немцы из них фарш натругают.

Он немного помолчал.

В кабине снова стало тихо. Только волны лениво шлёпали о поплавки.

Кокс тяжело вздохнул.

— Вот ведь зелёные засранцы, — сказал он задумчиво. — Стоит затеять какую-нибудь героическую операцию, и я опять оказываюсь рядом, пихая свою голову прямо в задницу дракону.

Он ещё раз посмотрел на трассеры, которые упрямо тянулись над полем.

Потом повернулся к Граббсу.

— Выбирай якорь, — спокойно сказал он. — Похоже, британский спецназ снова нуждается в услугах летающего такси.

Лёха выругался и включил стартер.

Из-под приборной доски донёсся нарастающий вой — сначала низкий, потом всё выше и выше, пока не превратился в пронзительный свист. Инерционный маховик раскручивался, набирая обороты.

— Долго ещё? — крикнул Граббс, с грохотом вытаскивая цепь.

Над аэродромом взвилась ракета.

— Сейчас…

Лёха подождал ещё несколько секунд, пока свист не стал тонким, почти режущим уши.

Потом резко дёрнул рычаг зацепления.

Маховик ударил в двигатель.

«Пегас» тяжело провернулся один раз. Второй. Третий.

Двигатель фыркнул, чихнул, выплюнул густой клуб дыма — и вдруг ожил. Сначала неровно, с перебоями, потом всё увереннее.

Лёха добавил газу.

Мотор загрохотал ровно, винт за спиной двигателя превратился в мутный круг, и «Валрус» тяжело закачался на воде и взял направление на виднеющийся впереди аэродром.

— Граббс, держись! — Лёха двинул сектор газа вперёд почти до упора.

«Пегас» взревел, «Валрус» дёрнулся, задрал нос и через несколько секунд выскочил на редан, переходя на глиссирование. Берег стремительно понёсся навстречу, вода за бортом превратилась в сплошную белую пелену, оставляя за кормой длинный пенистый след.

— Кокс, ты что, взлетать собрался⁈ Наших бросить? — возмущённый голос Граббса вибрировал в шлемофоне.

— Не дождётесь! — Лёха чуть отдал штурвал, прижимая машину к воде и не давая ей оторваться. — Пулемёты к бою. Как подойдём ближе — выноси всё, что видишь. Стрелок, зелёную ракету.

Пять минут бешеной тряски — и поплавки снова чиркнули по воде, когда Лёха сбросил газ и начал гасить скорость.

И в этот момент заговорил носовой пулемёт Граббса.

Тяжёлые пули калибра 12,7 миллиметра прошли над аэродромом длинной огненной метлой, с глухим, уверенным грохотом вынося всё живое, словно кто-то начал методично стучать огромным молотом по ночной тишине.

Новый аргумент в разговоре на берегу оказался чрезвычайно убедительным.

25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

В офицерском домике аэродрома ещё секунду назад стоял тот самый приятный шум, который обычно сопровождает хорошую немецкую вечеринку. Патефон скрипел шансонетку, бокалы звенели, кто-то громко рассказывал анекдот, француженки смеялись так звонко, словно война происходила где-то на другой планете.