Хеллоу, Альбион! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 3

Наступила тишина. Только свист ветра и далёкий шум воды внизу.

— Высота двести метров, — спокойно разговаривал Лёха сам с собой, вцепившись в штурвал побелевшими пальцами. — А до берега два, или даже два с половиной километра…

Глава 2

Пляж для бомбардировщика

03 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Лёха тянул изо всех сил, и белые берега медленно, почти насмешливо, росли в лобовом стекле. Экипаж не отзывался. Он выжал из машины ещё несколько десятков метров высоты, но правый мотор завыл, закашлялся и стал сдавать.

— Ну давай, родной, не сейчас… — тихо уговаривал он железо, без пафоса, по-человечески. В трёх километрах от берега двигатель чихнул, выбросил чёрный дым и замер. Винт дёрнулся и встал. Наступила тишина — только свист ветра и глухой рокот воды внизу.

— Высота — двести… до берега километра два, — ровно сказал он себе, вцепившись в штурвал так, будто это была единственная живая вещь на борту.

Он заметил в белой стене скал тёмный провал — бухту чуть левее по курсу, как аккуратно вырезанную щель, где вода была спокойнее и берег начинался полого. Виднелись поля и несколько домиков вдалеке от воды.

— Попробуем избежать ударной разборки самолёта по частям, — и, не делая резких движений, он чуть довернул, аккуратно отрулив прямо на этот разрыв в мели. Бухта росла навстречу, и он тащил туда «Бостон» так бережно, словно тащил на руках чужую хрупкую жизнь.

Лёха снова мягко потянул штурвал, ловя самый выгодный угол. «Бостон» послушно опустил нос и пошёл вниз ровно, без рыскания, как машина, которая внезапно решила вести себя прилично.

— Держись, фея. Сейчас будем парковаться.

Секунды растянулись. Берег рос, расправлялся неширокой дугой: песок, редкие кусты, несколько домиков вдалеке, пологий пляж и серо-зелёная вода, накатывающая ровно туда, куда их несло.

Фюзеляж коснулся воды, взметнув тяжёлую тучу брызг и песка. Сначала глухой толчок снизу — будто кто-то схватил самолёт за брюхо и резко дёрнул назад. Его бросило вперёд на ремнях, лямки впились в плечи, штурвал дрогнул в руках, нос попытался клюнуть. Потом пошла дрожь — низкая, вязкая, через металл и кости. Винты загнулись причудливыми рогами. «Бостон» уже не летел — он плашмя нёсся, скребся по мелководью, и каждая неровность отдавалась отдельным пинком в позвоночник. Вода шипела, песок бил в обшивку, нос норовил зарыться, и Лёха буквально пальцами чувствовал, где та тонкая грань, за которой они перевернутся. Ещё рывок, ещё тяжёлый всплеск — и вдруг наступила тишина. Очень будничная.

«Бостон» пропахал по мелководью добрую сотню метров, вздрогнул и замер, уткнувшись носом в кромку небольшого прибоя.

Волны шуршали у него, как у выкинутого на берег кита. И это означало, что они всё-таки дотянули.

Наступила тишина.

Только чайки орали так, будто аплодировали посадке, а волны спокойно шелестели у самых зарывшихся в песок двигателей.

03 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Клиффсенд — узкая песчаная бухта между меловыми утёсами к северу от Дувра. Место тихое, открытое в Ла-Манш, с мелководьем — как раз то, что может спасти самолёт без двигателей и без вариантов.

Лёха отстегнул ремни, вытер кровь с губы — где именно он успел приложиться, он честно не помнил, — откинул верхний люк и полез вперёд спасать своего такого милого штурмана.

Жизель была без сознания. Пристегнулась она, к счастью, на совесть — это её и спасло. Зато нижние стёкла кабины при посадке лопнули, и теперь всё вокруг было забито песком, водой и какой-то вязкой прибрежной гадостью, словно самолёт решил немного пожить жизнью краба.

Он с трудом вытащил её через верхний люк. Пятьдесят с небольшим килограммов — казалось бы, ничего особенного, но когда тащишь их по колено в холодной воде к берегу, который всего в пятидесяти метрах и при этом почему-то не приближается, — начинаешь философствовать о плотности материи.

— Лёгкая, говорили они… — пробормотал он, перехватывая её удобнее. — Хрупкая… Заткнись, Хренов! Если бы она тебя тащила, вот был бы номер.

Добравшись до окружающих бухту невысоких дюн, он аккуратно уложил её на траву, быстро осмотрел. Несколько порезов, кровь и рана на ноге. Рана вроде как не смертельная, но гадкая. Он перетянул ногу жгутом, перевязал из вытащенной аптечки, стараясь действовать аккуратно, хотя пальцы ещё подрагивали после удара.

— Ты давай лежи. И не вздумай подохнуть раньше времени, — жизнеутверждающе сообщил он. — Мы ещё в Англии чай пить собирались, да и обратно кто дорогу показывать будет!

Жизель что-то негромко простонала.

— Вот-вот! Дыши глубже морским воздухом! Лучшие врачи рекомендуют, — постарался вложить в свой голос отсутствующую уверенность наш попаданец.

Лёха побрёл обратно к самолёту — смотреть, что со стрелком. Забравшись на крыло и заглянув в хвостовую кабину, он увидел: помощь там больше не понадобится. Разрыв снаряда разметал всё так, что даже спорить с этим было бессмысленно.

Он задержался на секунду, коротко кивнул — как кивнул бы живому — и решил, что дальше этим займутся уже британские товарищи.

Из самолёта он вытащил свой рюкзак, забрал карты Жизель вместе с её планшеткой, привычным движением повесил на плечо МП-38, выуженный из-за сиденья, всё ещё не конфискованный ни французами, ни судьбой, и пошлёпал по воде обратно к своей раскинувшейся на берегу мадемуазель.

Она дышала. И даже слабо пошевелилась.

03 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Лёха присел на корточки, покосился на море, потом на скалы и полез во внутренний карман рюкзака. Пачка фунтов после Парижа заметно похудела, но ещё держалась с достоинством. Он отсчитал несколько английских купюр — на первое время сойдёт, — а остальное, вырученное за торговлю почти настоящими Джокондами Леонардо да Винчи немецким инвесторам, аккуратно завернул в брезентовый чехол.

— Спасибо, конечно, дорогой Леонардо, но извини, придётся тебе пожить некоторое время в меловых горах, — пробормотал он.

Он выбрал расселину между белыми валунами, куда прилив не должен был добраться, пристроил туда свёрток и сверху, с видом человека, который с детства мечтал стать архитектором, сложил из камней незамысловатый знак. Ничего героического — просто три камня чуть иначе, чем положено природе.

Отступил на шаг, прищурился.

— Если бдительные английские мальчишки не конфискуют раньше, чем я вернусь, — философски заметил он, — значит, искусство можно считать удачно проинвестированным.

Море шумело без комментариев, а меловые скалы, как всегда, хранили чужие тайны молча.

Над бухтой раздался низкий, плотный и раскатистый звук — не высокий, резкий, как у «мессера», а глубокий, ровный бас с тем особым металлическим тембром, который сразу выдаёт английский характер. Лёха машинально поднял голову.

«Спитфайр» прошёл низко над бухтой, почти по линии прибоя, блеснув крылом на солнце. Красивый, аккуратный, с эллиптическими крыльями, даже модный, как витринный экспонат. Пилот явно видел — и посадку, и песчаный фонтан, и стоящий посреди мелководья «Бостон» с французскими кругами на крыльях.

Истребитель сделал широкий, спокойный круг над бухтой. Потом слегка покачал крыльями — коротко, по-деловому. Мол, замечены. Не дёргайтесь. И, развернувшись, ушёл в сторону аэродрома, который, если верить картам Жизель, был всего в полутора километрах от бухты.

— Вот и отлично, — пробормотал Лёха, пытаясь привести в чувство Жизель. — Значит, скоро нас спасут.

Прошло минут десять. Может, даже пятнадцать. Море продолжало шуметь так, будто ему вообще всё равно, кто здесь воюет. Потом из-за дюн, где к бухте вела дорога, завывая мотором, показалась машина.

Из-за дюн выкатился крошечный, угловатый грузовичок с брезентовым тентом, больше похожий на хлебовозку, чем на военную технику. Кабина узкая, крылья над колёсами торчали жестяными лопухами, мотор тарахтел, как простуженная швейная машинка. На дверце аккуратный круг RAF — и всё, весь героизм. Машина подпрыгнула на песке и остановилась с видом механизма, который не собирался участвовать в войне, но его всё равно призвали.