Хеллоу, Альбион! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 11

Он на секунду исчез за прилавком и вернулся, держа в руках нечто, больше всего напоминавшее якорную цепь средних размеров.

— А это, сэр, подарок от магазина.

Цепь с глухим звоном легла на стойку. За ней последовал здоровенный амбарный замок размером примерно с небольшой кулак.

— Видите ли, сэр, — доверительно сказал продавец, — мотоциклы — вещь замечательная. Но некоторые граждане настолько восхищаются ими, что иногда уезжают на них без разрешения владельца.

Он поднял цепь двумя руками, и та зазвенела с таким серьёзным видом, словно предназначалась для содержания особо опасных преступников. Затем протянул ключ.

Ключ оказался неожиданно маленьким и изящным.

08 июня 1940 года. Контора частного банкира Серхио Гонсалеса, Лондонское Сити.

Бывший испанский банкир Серхио Гонсалес вышел из своего дома в Лондоне и неторопливо двинулся к офису. В последние месяцы он снова заметно округлился, а врачи, люди жестокие и бескомпромиссные, единодушно советовали ему больше ходить пешком.

Лондон в то утро выглядел вполне прилично для города, который уже девятый месяц находился в состоянии войны. Автобусы ехали, такси сигналили, джентльмены читали газеты, а над всем этим висел лёгкий запах угля, бензина и неизбежной английской сырости.

Контора Гонсалеса располагалась на втором этаже старого кирпичного дома в Сити, в двух минутах ходьбы от Банка Англии. Помещение было большое по английским меркам и вполне респектабельное. Передняя комната с двумя столами секретарш, большая переговорная и кабинет самого Серхио, где стоял массивный стол, кожаное кресло и шкаф с бумагами, которые выглядели чрезвычайно важными, даже если ими не интересовался никто на свете.

Поднявшись по лестнице, Серхио открыл дверь и сразу понял, что в его финансовой империи произошло нечто чрезвычайное.

Секретарша, мисс Прайс, смотрела на него огромными глазами человека, который только что пережил небольшую личную катастрофу.

— Там у вас! — прошептала она трагическим голосом. — Я ничего не смогла сделать! А полицию вызывать вы запретили.

— Кто там? — осторожно спросил Серхио.

— Господин военный. Он сказал, что вы… обрадуетесь встрече.

Серхио вздохнул. В его жизни было не так много военных, появление которых могло вызвать радость, и почти все они были связаны с неприятностями.

Он решительно распахнул дверь кабинета.

И замер на пороге.

Развалившись в его кресле, закинув ногу на ногу и рассматривая потолок с выражением лёгкого скучающего любопытства, сидел человек в песочном французском лётном комбинезоне, немного выгоревшем на солнце.

Алекс присутствовал в кабинете. Собственной персоной.

Причём, судя по виду, чувствовал он себя здесь так же естественно, как будто этот кабинет принадлежал ему по праву наследства.

Алекс повернул голову, увидел Серхио и широко улыбнулся.

— О, Серхио! — сказал он радостно. — Я как раз думал, где у вас тут хранятся хорошие сигары.

Серхио внимательно и с некоторым профессиональным скепсисом осмотрел своего старшего партнёра. Тот, не моргнув глазом, щеголял в форме союзной Франции, словно это была самая естественная вещь на свете.

Серхио медленно провёл взглядом от сапог до воротника, задержался на нашивках, затем вздохнул и окончательно утвердился в мысли, которая уже начинала казаться ему совершенно очевидной.

Нет, нормальные люди так себя не ведут.

Этот человек, без всякого сомнения, работал в британской разведке.

Это дело Лёха в список добрых поступков вносить не стал.

Ну подумаешь — зашёл на почту, получил несколько писем, разыскал одного испанского банкира и тихо решил целый набор вопросов, которые обычно решают люди с галстуками и серьёзными лицами.

09 июня 1940 года. Центральная школа лётного состава. Аэродром Апавон. Уилтшир.

Иногда полезно иметь мотоцикл.

Лёха выехал из Лондона рано, когда город ещё только начинал ворчливо просыпаться. Серое утро тянулось вдоль Темзы, трамваи гремели на перекрёстках, а редкие автобусы, будто ленивые красные жуки, ползли по влажному асфальту.

Мотоцикл урчал под ним ровно и уверенно. Это был хороший английский аппарат — лёгкий, быстрый и по-своему элегантный. Для двухцилиндрового мотоцикла он казался удивительно живым и послушным, и именно поэтому такие машины любили гонщики, офицеры и все люди, которым было приятно, когда техника откликается на движение руки без лишних раздумий.

Длинный бак с плавной белой полосой, густая тёмно-синяя краска, широкие крылья, пружинное седло, которое при каждой кочке мягко пружинило, будто вздыхало.

Стоило чуть повернуть ручку газа — и мотоцикл легко и охотно шёл вперёд. Разгон был ровный, без рывков, и чувствовалось, что двигатель делает свою работу спокойно и уверенно, как хорошо настроенный механизм, которому не нужно ничего доказывать.

За Лондоном дороги быстро сменились. Исчезали дома, пропали кирпичные стены, и начиналась настоящая английская дорога — узкая, извилистая, с высокими живыми изгородями по обеим сторонам. Иногда дорога вдруг ныряла между деревьями, и тогда зелёные ветки почти смыкались над головой. Иногда выходила на открытое поле, где ветер свободно гулял над травой.

Местами дорога становилась шероховатой, старой и перекрытой заплатами. Попадались грузовики, армейские машины, редкие автобусы. Иногда приходилось сбрасывать скорость и терпеливо ползти за каким-нибудь фургоном, который шёл тридцать километров в час и считал это вполне достаточным для мироздания.

(Автор должен сделать отступление. Конечно, в Британии всё было в милях, футах, ярдах и дюймах. Но чтобы не вгонять современного читателя в ступор и недоумение, он переводит автоматически всё в нормальные человеческие единицы.)

Но стоило дороге освободиться, как Лёха снова добавлял газ. Мотоцикл отвечал ровным глухим рыком и послушно уходил вперёд.

Заправка в 1940 году была простой. У дороги стояли небольшие гаражи с бензиновыми колонками. Бензин сначала накачивали ручкой в стеклянный цилиндр, а потом он стекал в бак.

После Рединга Лёха остановился у такой станции. Старик в комбинезоне молча заправил мотоцикл, закрутил крышку и сказал:

— Отличная машина.

Лёха кивнул.

На равнине Солсбери слева от дороги вдруг показались огромные камни. Лёха сначала решил, что это какой-то очень странный английский склад стройматериалов, который по непонятной причине забыли разобрать.

Подъехав ближе, он понял, что это Стоунхендж.

Камни стояли посреди травы совершенно спокойно, как будто их сюда поставили вчера и просто забыли увезти. Никаких заборов вокруг не было, и дорога проходила почти рядом.

Лёха посмотрел на эту конструкцию, покачал головой и пробормотал:

— Вот ведь… времени у людей было много.

После чего добавил газу и рванул дальше.

К Апавону Лёха подъехал уже под вечер. За невысокой изгородью тянулось поле аэродрома — длинные травяные полосы, несколько ангаров, казармы и низкое кирпичное здание штаба. Над полем лениво кружили учебные самолёты.

У ворот дежурный капрал сначала посмотрел на мотоцикл, потом на пилота и окончательно растерялся.

Перед ним сидел на дорогущем и новейшем аппарате человек во французском лётном комбинезоне, с французскими нашивками, и протягивал бумаги на зачисление в школу.

Через несколько минут в комнате дежурного Лёху уже рассматривали трое офицеров.

Один из них осторожно показал на нашивки.

— Простите… а какое это звание обозначает?

— Лейтенант, — спокойно ответил Лёха.

Офицеры переглянулись.

— Понятно… Ну а у нас вы пока будете Pilot Officer на испытательном сроке. Примерно то же самое.

Центральная школа лётного состава в Апавоне была местом, где из людей с неким налётом делали британских военных пилотов. Здесь сначала смотрели, умеет ли человек вообще летать, потом заставляли летать строем, отрабатывать атаки, посадки, навигацию и прочие полезные вещи, после чего приучали к строевой дисциплине и к такому количеству инструкций и правил, без которых британская авиация, как выяснялось, существовать решительно отказывалась.