Каждый в своей темнице - Карякин Дмитрий - Страница 3

***

Иногда утром остатки сна продолжали крутиться в её голове между зудящими сигналами будильника, иногда они просто становились песчинками в уголках глаз за несколько часов до рассвета, и тогда Наташа просто лежала, пряталась за веками от неизбежного начала нового дня. Иногда, как сегодня, сон продолжался на заднем плане сознания даже после того, как Наташа умывалась, и позволял досматривать себя, растворяясь только после первой утренней дозы кофеина. Свою первую чашку кофе Наташа готовила долго, пользуясь тем, что мама с каждым днём просыпалась всё позднее, привыкая ко сну, обживаясь в нём как в новой квартире.

Позже сегодня Наташа будет делать всё быстро, она будет перемещаться от кассы к кофемашине и потом обратно к кассе, используя минимально необходимое количество шагов и оптимальное количество усилий. Сейчас же она внимательно осмотрела жернова ручной кофемолки, почистила их кисточкой, засыпала девятнадцать граммов зёрен и начала ходить по кухне, вращая ручку кофемолки под шум чайника с термостатом, который нагревался до нужных 95 градусов. Потом Наташа вложила в воронку фильтр из пористой бумаги, промыла его горячей водой, открыла кофемолку, понюхала смолотый кофе, осталась довольна, засыпала кофе в фильтр и начала проливать его водой из чайника с длинным носиком. При этом она покачивалась, совершая круговые движения всем корпусом и держа руки неподвижно. Когда она ждала положенное время между доливом новых порций воды, она смотрела внутрь себя и улыбалась, убедившись, что сегодняшний сон ещё на месте. Чашку с готовым кофе Наташа поставила на две минуты у полуоткрытой створки окна, чтобы он остыл до нужной температуры. Сама же она пока выбросила фильтр, помыла воронку и почистила ещё раз кофемолку кисточкой.

Наташа не стала закрывать окно и теперь стояла, согревая нос в поднимавшемся от кофе тепле. Она смотрела на серый двор с чёрными кустами и белым налётом ночного инея. Наташа сделала первый глоток и сон закончился.

Елена Георгиевна, мама Наташи, проснулась от звука закрывающегося окна. Она могла спать всю ночь с включенным светом и под звуки шагов дочери, но утром её мог разбудить любой шум. Сознание её то зажигалось с дребезжанием, то снова гасло, как близкая к концу срока службы люминесцентная лампа. И точно так же, разогревшись, с почти слышимым щелчком, её мозг включился сразу в дневном режиме, без перехода через сумерки полусна, как у дочери. Елена Георгиевна сразу во всей полноте и цельности осознала своё положение в пространстве (спальня на третьем этаже дома, жёлтые обои в тонкую белую полоску, голубые шторы, односпальная кровать, в меру жёсткий матрас, тёплая и влажная после сна подушка, тело, напротив, высохшее, промытое болезнью до белизны как дерево на песчаном берегу моря) и времени (шестьдесят три года, зима или осень, это уже без разницы, когда не выходишь на улицу). Она попробовала перевернуть подушку на прохладную сторону, но не смогла достаточно подняться.

— Наташа!

— Да, мам, иду! — вслух и «Ох, бля, началось» — беззвучно губами в пустую чашку.

Наташа переворачивает подушку, снимает тяжёлый, наполненный ночной мочой подгузник, старается не морщиться. Наташа вытирает влажными салфетками, стараясь не называть даже про себя словами то, что вытирает. Наташа надевает маме новый подгузник, моет руки, варит овсянку, заваривает чай цвета той же ночной мочи. Наташа кормит маму с ложки, пять раз переливает чай из чашки в чашку, чтобы он остыл. Наташа подносит чай, наклоняет чашку, вытирает маме подбородок. Наташа говорит: «Да, мам», и Наташа говорит: «Нормально, мам», и Наташа говорит: «Куплю», и Наташа говорит: «Я как следует отвечаю», и Наташа говорит: «Вечером постригу, опаздываю уже». Наташа моет посуду, ставит её в сушку над раковиной, закрывает дверцу сушки, бьёт её головой. «Стрихнин, — снова беззвучно, не отрывая лба от дверцы. — Подушка». Две слезы окончательно смывают песок сна.

— Мам, я убежала, всё.

Наташа захлопнула за собой дверь, подумала секунду и закрыла на два оборота нижний замок. Вообще до кофейни можно было дойти за двадцать минут, но сегодня она решила дождаться автобуса, спрятавшись от бесчеловечно холодного ветра за прозрачным экраном остановки. В салоне автобуса было всего семь человек, поэтому получилось занять место прямо над печкой. Сухой горячий воздух попадал в промежуток между краем джинсов и кроссовками и поднимался, приятно шевеля волоски на холодной покрасневшей коже. Наташа достала телефон и открыла мессенджер.

«Здравствуй, Никита! Не хочешь ли ты зайти к твоей маме?»

Серая галочка сменилась двумя голубыми почти мгновенно.

«Может, ты хочешь поговорить с твоей мамой?»

«Позвонить там, например? Ещё что?»

Автобус отъехал от предпоследней остановки.

«Ок, поняла».

Рольставни, как всегда в холодный день, замерли на половине пути. И, как всегда в холодный день, Наташе пришлось подталкивать их левой рукой, не отрывая при этом правой от ключа, который был вставлен в механизм открытия у самого порога. Как всегда в этот момент она произнесла про себя слово «сажень» и улыбнулась его неуместности. И снова как всегда рольставни поддались и продолжили сматываться, иногда потрескивая, как угольки в камине в холодный день.

Наташа вошла в светло-серый куб кофейни, щёлкнула выключателем и сделала его белым. Она повесила в шкаф одежду, выровняла стулья, проверила кофемашину, протёрла микрофиброй все её никелированные поверхности, достала из холодильника все виды молока, довольно осмотрелась, села на стул за стойкой. Через пять минут прокручивания ленты у дверей кофейни остановился матово-чёрный «Ситроен», похожий цветом и формой на шарик из тапиоки. Наташа придержала дверь, пока доставщик из пекарни заносил внутрь накрытые бумажными полотенцами подносы. Она сжалась от проникшего холода, повернула по часовой стрелке на полтора деления термостат на батарее и надела одноразовые перчатки.

Сначала она сняла полотенца с круассанов, которые уже заполнили запахом тёплого сливочного масла не только кофейню, но и тротуар около неё. Наташа брала каждый круассан двумя руками, оценивала его округлую изогнутость, шоколадный глянец, многостраничные пергаментные слои по краям, перекладывала на витрину с подноса. Когда треть витрины превратилась в лежбище маленьких, упитанных огненно-коричневых тюленей, довольно изогнувшихся на солнце, Наташа перешла к улиткам с корицей. Она старалась разложить их так, чтобы спираль одной продолжалась в водовороте другой, образуя на витрине волнистый меандр. Третий и последний поднос был заполнен терракотовыми черепицами пан-о-шоколя. С ними Наташа справилась быстрее всего, их прямоугольная форма сама задавала порядок, каждая из них уже содержала в себе будущее строение целиком.

Наташа убрала подносы и перчатки, пошла открыть ставни на окне во всю стену и отпереть дверь. Вдруг на половине пути от прилавка ей захотелось зажмуриться и прокрутиться на одной ноге. Она взглянула на дверь, подняла руки и два раза провернулась на носке левого кроссовка.

***

— Аггеев, ты с нами жрать или опять сычевать будешь? — Олег встал и потянулся.

— Не-не. Мне доделать надо, а то потом не вспомню уже.

— Хозяин — барин.

Аггеев остался один в комнате, подвигал ещё немного мышку и подкатился на кресле к окну. Он несколько минут переключался между приложениями в телефоне, иногда выглядывая на улицу. После этого встал, покрутил в руках шапку и оставил её в шкафу.