Цена выхода - Фёдоров Василий - Страница 7

Владимир молча показал цифру. Андрей не увидел конкретных процентов — увидел выражение лица старика, и этого хватило.

— Много? — спросил Андрей.

— Достаточно, чтобы не повторять ночь, — ответил Владимир.

Это означало: запас есть, но «на несколько суток» уже не звучит даже для него.

Когда купол выключили, воздух будто стал тяжелее. Не физически — психологически: исчезла ровная граница «внутри/снаружи». Лес снова был везде.

Андрей поднялся в кабину внедорожника, провёл пальцем по панели стабилизации. Машина на грав-подушке держалась над землёй ровно, но Андрей слышал — гул стал чуть ниже. Или ему так казалось после ночи.

Планшет, подключённый к общей сети, наконец выдал карту с отметками движения — редкие точки, шум, и одна вещь, от которой у Андрея внутри стало плотнее: крупная масса на востоке.

— Стадо, — сказал он, больше себе. — Два часа хода.

Владимир заглянул через плечо. Не близко — на расстоянии, чтобы не мешать.

— Далеко, — сказал он.

— Но крупное, — Андрей ткнул в прогноз по весу. — Если расчёт не врёт.

Владимир помолчал. Андрей уже знал, что сейчас в голове старика идут не «желание» и не «страх», а бухгалтерия: заряд, дорога, риск встречи с проблемой по пути, время до темноты, груз в кузове, который уже сам по себе стал риском.

— Город будет врать, что ему это не нужно, — сказал Андрей, не выдержав. — А потом будет жрать и штрафовать тех, кто принёс.

Владимир посмотрел на него спокойно.

— Город не врёт. Он считает, — сказал он. — Запрет — чтобы люди не уходили далеко. Мясо — чтобы люди не умирали быстро. Им нужен баланс, не правда.

— А нам? — Андрей усмехнулся криво. — Нам нужен шанс не умереть вообще.

Владимир не ответил сразу. Потом кивнул на экран.

— Идём, — сказал он. — Но без геройства. Один заход. Если что-то не так — разворот. Без «ещё чуть-чуть».

Андрей хотел автоматически пошутить — чтобы разрядить, как всегда. Но после ночи шутка не лезла. Он просто кивнул.

— Понял.

Они двинулись: внедорожник впереди, грузовик — следом на автопилоте. Тяжёлая машина плыла над почвой, выдвижные упоры убрались с короткими щелчками, и гул поля стал ровным, но уставшим, как дыхание человека после бега.

Лес в утреннем свете выглядел иначе: меньше «чёрных дыр», больше деталей, от которых не легче. Мокрые стволы, тёмная трава, нити тумана между корнями. На стекле кабины собиралась тонкая плёнка влаги, и Андрей время от времени проводил по ней перчаткой — не потому что не видел дорогу, а потому что движение успокаивало.

Через минут десять, когда лагерь уже остался позади, Владимир сказал:

— Ночью ты сделал правильно. Не вышел за купол.

Андрей коротко хмыкнул.

— Я бы не успел далеко. Ты бы меня пристрелил за расход.

Владимир не улыбнулся, но в голосе появилась та самая едва заметная мягкость, которой у него было мало.

— Я бы тебя вернул, — сказал он. — А пристрелил бы лес.

Андрей снова посмотрел на карту. Стадо «держалось» — отметка не исчезала, значит, это не разовый шум. Но Андрей всё равно не расслаблялся: их сенсоры были бедные, мир — дорогой.

Молчание в кабине стало рабочим. Только гул грав-подушки, редкие сигналы планшета и далёкий, почти неслышный скрип металла где-то в грузовике — как напоминание, что всё это держится на ремонте и привычке.

Когда туман чуть разошёлся, на мгновение между кронами показался кусок неба — бледный, вымытый рассветом. Звёзд уже не было, но Андрей всё равно поймал себя на том, что ищет их глазами, как привычный ориентир.

— Забавно, — сказал он наконец, не глядя на Владимира. — Ночью звёзды видны, когда страшно. Днём — когда вроде можно жить — их нет.

Владимир тихо «хмкнул».

— Днём у тебя другая работа, — сказал он.

— А ночью другая мечта, — Андрей не удержался и добавил с кривой усмешкой: — Экономная. По прямой.

Владимир повернул голову, и Андрей краем глаза заметил, как старик машинально тронул грудь — туда, где под одеждой прятался кулон. Не демонстративно. Как проверяют, на месте ли важная вещь, когда дорога становится сложнее.

— По прямой не бывает, — повторил Владимир, но уже без назидания. Как правило, которое они оба вчера ночью оплатили.

Внедорожник мягко обошёл участок старого камня, где корни торчали из земли, как рёбра. Андрей держал скорость в «экономном» режиме, хотя хотелось прибавить — быстрее добраться, быстрее сделать, быстрее вернуться под стены. Но «быстрее» в лесу почти всегда означало «глупее».

На экране стадо было всё ближе. Крупная масса, медленное движение, несколько точек по краю — охрана? молодняк? Андрей не знал. И это раздражало: в городе, если ты чего-то не знаешь, ты можешь спросить. Здесь вопрос стоил заряда и крови.

— Подойдём с подветра, — сказал он скорее как напоминание себе, чем совет.

Владимир кивнул.

— И смотри на отход, — добавил он. — Не только на добычу.

Андрей снова почувствовал ту же самую вещь, что ночью: уважение к старому человеку, который держит их живыми не «силой», а дисциплиной. И одновременно — другую мысль, уже не такую мальчишескую и оттого более опасную.

Не просто принести достаточно.

Принести столько, чтобы это перестало быть очередной неделей пайков.

Один большой заход. Один по-настоящему жирный выезд. Такой, после которого шанс выглядит уже не сказкой, а цифрой. Шагом. Не отсюда — вверх.

Мысль пришла резко и неприятно, как честная боль в ушибе. Андрей даже не сразу понял, что в ней больше пугало: жадность или то, насколько она казалась разумной.

Он не произнёс этого вслух. В кабине было достаточно звуков, которые уже стоили дорого.

Лес впереди начал редеть слишком быстро. Между стволами пошёл более бледный свет — не утренний, а открытый. Пространство менялось. Андрей ещё не видел долину, но уже чувствовал, как меняется воздух: меньше сырости, больше сухой пыли.

Потом через руль пришла едва заметная дрожь.

Не удар. Не звук. Просто глухое, ровное дрожание, будто где-то впереди под землёй работало что-то слишком большое для этого леса.

Андрей убрал ногу с тяги сам, раньше, чем успел подумать почему.

Владимир перестал смотреть в планшет.

— Тихо, — сказал он.

Через руль шло глухое, ровное дрожание.

Деревья впереди редели слишком быстро.

Лес отпустил их резко — не постепенно, а будто оборвался у самого капота.

Андрей сбросил тягу ещё до того, как внедорожник вышел из-под деревьев полностью. Грав-подушка мягко просела, удерживая машину над жёсткой почвой, и глухое дрожание в руле стало чуть явственнее. Впереди между редеющими стволами уже лежал другой свет — бледный, сухой, пыльный, совсем не лесной.

— Стой здесь, — сказал Владимир.

Андрей кивнул, вывел машину к самой кромке и остановил. Грузовик позади тоже замер, тяжело осев на ровном гуле поля.

Он открыл дверь и спрыгнул вниз.

Лес остался за спиной сразу, как закрытая дверь. Ещё секунду назад вокруг была влажная тень между стволами, воздух цеплялся за кожу, пах мокрой землёй и листвой. А здесь, на краю долины, в лицо ударило сухим жаром.

Не солнцем — пылью. Тёплой, мелкой, как мука, она висела внизу слоем и липла к губам, стоило вдохнуть чуть глубже. Под ногами трава становилась редкой, жёсткой, с серыми прожилками, будто здесь землю давно выжали и забыли вернуть влагу.

И был звук.

Низкий, почти не слышный — скорее ощущение, чем гул. Он шёл не в уши, а в зубы и в кости, как если бы где-то под подошвами работала огромная, медленная машина, которую никто не обслуживал. Листья на кустах у кромки долины дрожали, хотя ветра не было. Андрей поймал себя на том, что смотрит на них, как на индикатор: если дрожит зелень — значит, дрожит всё.

Андрей лёг животом на холодный камень, торчавший из земли ребром, и выдвинул планшет. Экран отозвался лениво, будто на сухом воздухе контакты думали дольше. Он выкрутил яркость почти в ноль и поймал на карте массу стада: большая, расплывчатая отметка, не точка — пятно.