Ювелиръ. 1811 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 42

Я выдавал короткие справки. Борис отвечал горячо, с размахом молодого хозяина, почувствовавшего вкус к большой игре.

Снова выбравшись на расчищенную аллею, я подвел черту:

— Тверь берет на себя металл, механику, кузни и охрану. Там — производство. Архангельское выступает в роли чистилища. Там вещь рождается, здесь — доказывает свое право на существование.

Метафора понравилась Юсупову, он улыбнулся. А вот Фигнер, окинув тяжелым взглядом изуродованные колеи, вышку, амбары, казармы, размеченное стрельбище, произнес:

— Передо мной спрятанный военный полигон.

Мы с Юсуповым промолчали.

Фигнер с интересом посмотрел на меня.

— Самое главное не в этом.

— И в чем же? — прищурился Фигнер.

— В людях, обладающих уникальными навыками. Карты, станки, деньги, даже самые толковые офицеры — инструменты. Без воли и грамотного распределения задач вся эта красота развалится при первом серьезном кризисе. Причиной станет банальная русская привычка завязывать всё на одного человека.

Непринужденно шагавший до этого Юсупов резко помрачнел.

— Ваше сиятельство, вы смотрите на меня, как на могильщика, — заметил я.

— Я пока жив, — огрызнулся князь.

— И слава Богу. Однако вы не можете быть везде, всему есть пределы прочности.

Пройдя несколько шагов в молчании, Борис растерял прежний задор:

— Объясните.

— Да все просто. Надо разгрузить с вас часть обязанностей. Да и негоже все тащить целому князю, невместно.

Борис фыркнул, оценив подкол. Он заметно оживился:

— Обрадуйте Александра Самойловича новостями о Толстом.

Я усмехнулся:

— Про Толстого умолчать действительно грешно.

— Граф тоже в этом участвует? — вскинулся Фигнер.

— Давно. — Борис рассмеялся. — Граф сколотил команду и гоняет ее до кровавого пота, распугав всех дворовых. Он называет это «опытом выживания».

О как. Так вот куда он все время пропадал?

— Толстой умеет выжигать из человека шелуху. Всю дурь и пустую браваду. Нам требовался человек, способный сколотить из щенков рабочую стаю. В этом ремесле ему нет равных.

— А Беверлей? — спросил Борис. — Он регулярно мотается из Твери. Успел проинспектировать людей, наладить санитарию, вколотить бойцам базовые навыки первой помощи до прибытия лекаря. Ругается, должен признать, ничуть не хуже Толстого.

— Беверлей уловил суть, — усмехнулся я. — Нам нужна медицинская служба. Чистота, кипяток, изоляция, регулярный осмотр, перевязки. Наши офицеры обожают воспринимать войну как красивый маневр, упуская из виду гной, лихорадку, грязь и вонь.

Юсупов, тонко почувствовав момент, заговорил гораздо тише:

— Мы способны научить людей стрелять. Обеспечим механизмы. Сколотим крепкий отряд. Наладим лекарское искусство. Однако одной детали все же не хватает.

— Какой именно? — Фигнер перевел взгляд на князя.

— Командира для особой войны, — ответил я. — Человека, способного работать глубоко и расчетливо. За пределами строя и красивых штабных реляций. Разведать, выкрасть, сжечь, бесследно раствориться в лесу до того, как противник успеет поднять тревогу.

Я очень надеюсь, что Фигнер не думает, что мы какие-то мятежники. Думаю, что он понимает абсурдность одного только предположения о таком.

Я задал главный вопрос:

— Александр Самойлович, мы просим вас войти в наш штаб и принять командование тем самым отрядом, который прямо сейчас кует граф Толстой…

Глава 18

Фигнер взял паузу.

Ждать, что он кинется на мою затею с пылом подвыпишего корнета, было бы наивно. Этот человек был слишком умен и прекрасно знал настоящую цену любым красивым замыслам. Он задумчиво вглядывался в сторону темнеющих деревьев.

Рядом прерывисто и тяжело дышал Борис, жаждущий немедленного согласия.

Фигнер стянул перчатку, медленно натянул ее обратно и произнес:

— Мне нужно подумать.

Борис опешил.

— Как подумать? После всего увиденного?

Фигнер перевел на него взгляд:

— Именно после увиденного, ваше сиятельство.

Скулы Юсупова напряглись для резкой отповеди, пришлось брать инициативу на себя.

Я поинтересовался:

— И сколько времени требуется?

— Несколько дней, — ответил офицер.

— Что конкретно вас настораживает?

Фигнер задумчиво протянул:

— Я бы хотел отделить реальные возможности от того, что пока держится на вашей воле. Оценить суть всей затеи на случай столкновения с бюрократией, завистью, страхом и семейной глупостью. Наконец, нужно понять необходимость вашего размаха.

Последняя фраза прозвучала подчеркнуто спокойно, заранее отсекая любые попытки оскорбиться.

Я одобрительно хмыкнул. Под сапогом Юсупова хрустнул наст. Князю изменила выдержка.

— Вы же своими глазами наблюдали вполне серьезное дело.

— Наблюдал, — кивнул Фигнер. — Оттого и подхожу к ответу со всей серьезностью.

Крыть было нечем, Борис помрачнел.

Повернувшись к гостю, я улыбнулся:

— Александр Самойлович, согласись вы сразу, я бы насторожился, — пояснил я. — Нам совершенно ни к чему человек, теряющий голову от масштаба. Нам требуется тот, кто первым делом ищет в замысле уязвимости.

Борис недовольно усмехнулся:

— Выходит, вы хвалите его за испорченное нам настроение.

— Совершенно верно.

Я продолжал улыбаться. Фигнер едва заметно склонил голову.

— Вы редкий соблазнитель, Григорий Пантелеевич. Затягиваете в опасную авантюру, попутно нахваливая мою осторожность.

— Привычка ювелира, — я пожал плечами. — Приятнее работать с металлом, оказывающим сопротивление.

Уголок губ гостя дрогнул, ему зашла моя метафора.

— Договорились. Отвечу прямо: мой возможный отказ будет означать чрезмерную сырость или гибельность вашего предприятия.

— Согласен.

Юсупов фыркнул:

— А мне это совершенно не по душе.

— Ваше сиятельство, — Фигнер повернулся к молодому князю. — Желай я вам польстить, то согласился бы немедля.

Борис буркнул что-то невразумительное, видимо, согласился с доводом Фигнера.

К дому возвращались погрузившись в собственные размышления. Мои мысли вращались вокруг правильности Фигнера, а Борис явно злился на его отстраненность. Сам же гость, вероятно, занимался тем, что раскладывал информацию по полочкам. Живой хозяин, отличная земля, толковый сумасброд с золотыми руками. Гоняющий людей Толстой, влезший в дело Беверлей. Тверь, Архангельское, особый отряд. В центре всего этого — гигантский риск затеять в России что-то полезное.

У крыльца Фигнер затормозил.

— Я выезжаю в Москву. Прошу не считать это бегством.

Остановившись на ступеньку выше, Борис поинтересовался:

— Решения ждать с почтой?

— Подобные вещи доверяют бумаге только глупцы, — покачал головой гость. — Я появлюсь лично.

Юсупов проглотил колкость. Прямолинейность Фигнера его откровенно бесила.

Попрощались по-военному скупо, гость отвесил князю положенный поклон, мне кивнул и зашагал к поданному экипажу.

Ухватившись за дверцу, Фигнер обернулся:

— Несколько дней, Григорий Пантелеевич.

— Время ваше.

— Без взаимных обид?

— Без оных.

А что мне надо было ответить? То, что я никого кроме него не вижу в этой схеме?

Кучер тронул лошадей. Экипаж скрылся за поворотом, подняв снежную пыль. Убедившись, что гость уехал, Борис подошел ко мне.

— Все равно мне это не нравится. Он тянет время.

— Вряд ли. Он занят расчетами.

— Порой кажется, что вы питаете слабость к людям, предпочитающим сначала морщить лоб, а потом уже делать шаг.

Я сдержанно рассмеялся. Он прав, что еще ответить?

Слова закончились. Архангельское показано, нужные фразы произнесены. Человек склада Фигнера, входить в подобную историю ради красивой идеи не станет. Голого энтузиазма здесь мало.