Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 30

Когда конструкция окончательно сомкнулась, я откинулся на спинку стула.

Металл притворялся первой изморозью, чудом переведенной в серебро. Жесткий, лаконичный росчерк минусовых температур: стремительная магистраль, пара капиллярных ответвлений, резкий излом и растворение в пустоте. У линии волос — случайная световая царапина. У брови — эфемерная металлическая арка, обманывающая зрение своей хрупкостью. На скуле таилось микроскопическое расширение: пара прохладных прожилок, имитирующих подтаивающую от дыхания ледяную корку. Ниже начиналась сплошная тень.

Под линзой оптики моего перстня изделие обнажило свою суть. Издали личник работал символом; вблизи демонстрировал дисциплину. Аскетичная скань выполняла роль жесткого стержня, собирающего композицию в монолит. В трех расчетных точках полировки свет подавал короткие, сухие сигналы. Крошечная искра у виска. Скрытый отблеск на изломе брови. Редкий блик на скуле, оживающий под правильным углом. В остальном металл хранил благородное молчание.

Осторожно перевернув личник, я осмотрел изнанку.

Она вызывала отдельную порцию удовлетворения. Крошечная стартовая площадка у кромки волос. Экстремально истонченный, сохраняющий жесткость мостик. Две стыдливые скуловые опоры. Дилетант никогда не поймет их назначения, однако именно эти узлы все решали. Личнику предписывалось мягко опираться на кожу в строго заданных координатах, оставляя остальную площадь абсолютно свободной.

Капли адгезива лягут исключительно на расчетные опоры. Химия клея была мне уже знакома: правильная вязкость, сохранение упругости после полимеризации, отсутствие стеклянной хрупкости. Излишняя щедрость здесь грозила катастрофой. В минуты ожидания, пока состав набирает рабочую кондицию, всегда накатывает легкий мандраж. Пока деталь в зажимах — ты царь и бог, способный резать, гнуть и спасать. Когда химия берет свое, остается только смиренно отойти в сторону.

Подняв готовый личник к лампе, я убедился в исчезновении швов. Разрозненные элементы — бумага, проволока, клей, полировка — сплавились в единый организм. Изделие обрело свою окончательную форму. Точка у лба, перелом, морозная ветвь, тишина. Личник перехватывал визуальную инициативу, отвлекая внимание от рубцовой ткани и мягко диктуя взгляду собственную траекторию.

Уложив серебро на черный бархат, я отступил на шаг.

Высший пилотаж. Думаю, что можно еще несколько таких сделать, заменив бумагу на иные материалы. Но это потом.

Главная ценность этого личника крылась в абсолютном уважении к анатомии. Изделие выступало дипломатом, предлагающим мирный договор между кожей и металлом. Для любого амбициозного мастера величайшим испытанием становится умение вовремя заткнуться, имея в арсенале еще десяток эффектных фокусов.

Губы сами собой растянулись в улыбке. Этот крошечный, сжатый до размеров светового пятна мир дарил спокойствие.

Мои первые два парадных личника были манифестом силы. Новый проект требовал иной философии. В этот раз главная битва развернулась с моим собственным внутренним творцом. Потребовалось приглушить свет, убрать лишний декор и посадить свое самолюбие на строгую диету ради душевного комфорта пациентки. Итогом стала тончайшая, изящная тень, с которой можно спокойно жить день за днем.

Нащупав рукой трость, я собрался подняться и спрятать работу в футляр. В этот момент у порога раздался тихий царапающий звук.

Я обернулся.

В щели, по-хозяйски боком, протискивался Доходяга. Вид у него был тот еще: шерсть взъерошена, хвост трубой, глаза горят победным блеском. В зубах он держал маленький темный клубок, который сперва показался мне тряпкой.

Потом клубок дернулся.

— Да ты что… — сказал я и шагнул к двери.

Первая, совершенно дурацкая мысль была такой: «Неужто мой кот каким-то чудом сделался кошкой?» Я тут же сам над собой усмехнулся. Нет, бубенцы у этого прохвоста я отчетливо видел, и не один раз. Значит, либо стащил чужого котенка, либо спасает своего. Что, если честно, для кота было еще подозрительнее. Свое потомство они обычно и то не жаждут нянчить, а тут — таскает в зубах котенка, как порядочная мать семейства.

Доходяга между тем дошел до середины комнаты, осторожно положил маленький комок у моих ног и поднял на меня взгляд, в котором явно читалось: «Ну, хозяин, теперь это твоя забота».

Глава 14

Перехватив трость, я наклонился и поднял котенка.

Теплый, тощий и какой-то совершенно жалкий от носа до хвоста. Слипшаяся шерсть, торчащие во все стороны усы, плотно зажмуренные глаза — этот комочек умещался в ладони. Раздался один слабый, неуверенный писк. Доживи такой до утра без присмотра — сочли бы за чудо.

Доходяга тем временем уселся рядом, принявшись с достоинством неспешно умываться, всем своим видом демонстрируя успешно выполненное поручение по спасению Отечества.

— Ах ты мерзавец, — тихо бросил я. — Прекрасно устроился.

Кот даже ухом не повел.

Поднеся найденыша поближе к лампе, я устроил короткий осмотр. Нос мокрый, живот втянут, лапки холодноваты. Лезть в пасть благоразумно не стал, рискуя вывихнуть крохотную челюсть своей заботой. К счастью, пахло от зверька весьма обнадеживающе — сыростью и молоком.

В подобные минуты нормальные люди начинают умиляться, остальные берутся за дело, на долгие сантименты меня обычно не хватает.

— Ладно, — пробормотал я. — Раз уж дом назначен богадельней для всего шерстяного, будем спасать.

Котенок снова тихо пискнул, ткнувшись мокрой мордочкой мне в большой палец. От этого слабого прикосновения внутри что-то мягко шевельнулось. Ладно, мелкий, поборемся.

У меня даже интересная идея родилась. Прошка.

Главная ценность затеи крылась даже не в мальчишеской любви к зверью. Пацан уже который день маялся от скуки и слабости, запертый в четырех стенах, вдали от мастерской. Еще день-другой подобного режима, и жди какой-нибудь феерической глупости. А здесь появляется настоящее дело. Такое поручение на завтра не отложишь и спустя рукава не выполнишь.

— Все, — скомандовал я. — Твоя судьба решена.

Доходяга поднялся сразу, безо всяких вопросов зашагав следом. Словно заказчик, отдавший работу ювелиру, но желающий лично приглядеть за процессом.

Поднимаясь по лестнице к Прошке, я вслушивался в ночную тишину. В такие часы даже половицы стараются лишний раз не скрипеть под весом идущего. В этом безмолвии котенок казался совсем крохотным, зато шагающий рядом Доходяга приобрел небывалую наглость. Дверь тихонько поддалась. Прошка не спал. Лежа на боку лицом к стене, он вскинулся при звуке моих шагов.

Мальчишка сразу уставился на мои руки.

— Это еще откуда?

Вместо ответа я кивнул на Доходягу. Тот уселся на пороге, сверля Прошку требовательным взглядом: дескать, соображай быстрее, тут работенка на «стотыщмильоноф».

— Да ладно… — выдохнул пацан. — Он притащил?

— Он, он, — буркнул я.

Подойдя к кровати, я осторожно опустил найденыша на одеяло. Прошка тут же подхватил его обеими руками. Неловко, бережно, как держат хрупкую заготовку, которой только предстоит стать произведением искусства.

— Живой, — произнес он с интонацией первооткрывателя.

— Пока да.

Проведя пальцем по мокрой шерсти на затылке зверька, мальчишка нахмурился:

— Замерз.

— Ослаб и дико хочет есть. Так что слушай сюда.

Присев на край стула у стены, я наблюдал, как Прошка сразу забывает про кашель и вселенскую слабость.

— С этой минуты он полностью на твоем попечении.

— На мне?

— На тебе. Выходишь — хвала тебе и почет. Провалишь дело — найду способ выразить свое разочарование.

Парень уже включился в работу.

— А что делать-то, мастер?

Правильный вопрос.

— Греть. Кормить по капле, следя за дыханием. Держать в сухом месте, в тепле. Кормить молоком. Вливать через тряпицу по чуть-чуть. Осматривать живот, после еды аккуратно массировать. И самое главное: работаем без геройства.