Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 25

— Сначала выпейте. На вас лица нет.

— Прекрасное начало дня, — проворчал я.

Обхватив чашку обеими руками, я сделал первый глоток. Горячая жидкость медленно возвращала человеческий облик. Забавно, насколько мало порой нужно для счастья. Достаточно крепкой заварки и деликатного собеседника, не лезущего в душу.

— Я вам за эту тактику еще не раз спасибо скажу, — пробормотал я.

— За чай?

— За умение не устраивать допрос с пристрастием.

В ответ раздался смешок.

— Знакомы ведь не первый год. Начни я с утра обсуждать дела, вы бы либо сбежали, либо принялись язвить из чистого упрямства.

— Второе вероятнее.

— Вот именно.

Ломоть хлеба с маслом пошел отлично, за ним последовал второй. Туман в голове начал постепенно рассеиваться. До полного просветления было далеко, зато реальность перестала бесить одним фактом своего существования.

— Алексей Кириллович просил передать приглашение на чай, — обронила Варвара с такой небрежностью, будто комментировала погоду.

— Прямо отлегло, — хмыкнул я. — А я-то грешным делом решил, что это ваша личная инициатива. Выходит, грамотно расставленная семейная мышеловка.

— Исключительно семейная. Супруг заявил, что если в ближайшие дни не почтите нас присутствием, он спишет это на скверный нрав, испорченный славой и деньгами.

— Наглая клевета. Мой скверный характер сформировался еще будучи подмастерьем.

— Передам ему слово в слово. Тем не менее его это не разубедит, уверена.

Искренне фыркнув, я поймал себя на мысли, что был бы не против с ним встретиться.

— Значит, выбора у меня нет.

— Никакого. Разве что решитесь нанести открытый удар по нашему гостеприимству.

— Упаси боже. Мне и текущего списка врагов хватает.

Варвара смерила меня изучающим взглядом. На секунду мелькнула мысль, что сейчас все-таки сорвется и спросит про вчерашнее.

Обошлось. Умнейшая женщина.

Отщипнув кусочек сдобы, она плавно перевела тему:

— Кстати, о вещах действительно важных. Что вы думаете о нынешней моде на тончайшее ювелирное плетение?

— Считаю, что добрая половина дам таскает на шее металлических уродцев.

— Вот как, — удовлетворенно кивнула Варвара.

Внутри потихоньку просыпался интерес. Ремесло действовало на меня безотказно. Можно валиться с ног от усталости, кипеть от злости или перегореть до состояния выпотрошенной рыбы — однако зацепи меня разговором о форме, металле или эргономике крепежа, и голова сама примется выстраивать чертежи.

— Абсурд ситуации, — воодушевился я, — в том, что недостаток мастерства выдают за утонченность. Чем вещь непрактичнее, тем «изящнее» она в глазах людей, никогда ее не носивших.

— Это вы сейчас намекаете на дам или на ювелиров?

— На обе стороны. Одни требуют невозможного, другие с радостью эту халтуру отливают в золоте.

Варвара искренне рассмеялась.

— Прекрасно. Знала, что стоит заговорить о ювелирных делак и вы вернетесь к жизни.

Я хмыкнул.

— Это банальное профессиональное раздражение.

Она улыбнулась. Ощущение, будто полночи мою голову использовали вместо наковальни для чужих бед, растворилось. Беседа о ремесле сработала, сложные вещи снова разбивались на простые аксиомы: если конструкция неудобна, она плоха. Если колье шикарно смотрится только в бархатной коробке, а на человеке превращается в пытку — грош ему цена.

Мы еще немного попикировались о крайностях моды. Обсудили маниакальную тягу к тонкости ради самой тонкости и страсть к тяжеловесной «древности», под гнетом которой женщина выглядит придавленной собственным благородством. Варвара в красках описала браслет одной знакомой, требующий для надевания усилий двух служанок. Я парировал историей о заказчице, неделю щеголявшей со стертыми в кровь ушами, продолжая твердить мантру «зато необыкновенно хороши». На этом мы хохотали уже совершенно искренне.

Варвара заполняла утренний эфир пустяками, целенаправленно вытягивала меня на свет за шкирку, как котенка из-под шкафа. Кстати, что-то Доходяги не видно. Уже неделю не появлялся.

Опустив чашку, я посмотрел на собеседницу:

— Вы ведь все это нарочно.

— Разумеется, нарочно, — спокойно ответила она. — Вас после таких дней категорически нельзя сразу пускать в дела. Вы начинаете кусаться.

— А сейчас?

— Сейчас вы уже почти человек.

— Почти?

— Не обольщайтесь. До окончательного превращения вам нужен еще завтрак и хотя бы одна хорошая шутка.

— Тогда мне придется срочно придумать шутку.

— Не трудитесь. Это вам вредно с утра.

Тут я рассмеялся в голос.

Быстрые, тяжелые шаги в передней не оставляли сомнений в личности визитера.

Американец вошел тихо. Выглядел граф откровенно скверно: покрасневшие глаза, осунувшееся лицо и резкая моторика. Тем не менее, отвесив учтивый поклон Варваре и коротко кивнув мне, Толстой опустился на стул с графской вальяжностью. Посторонних этот контраст неизменно сбивал с толку — скандалист с убийственной репутацией владел светским политесом в совершенстве.

— Доброе утро, сударыня. Григорий Пантелеич.

— Доброе, граф, — отозвалась Варвара. — Выглядите вы так, словно нынешнее утро обошлось с вами крайне сурово.

— Оно еще не успело, — парировал он.

Пододвинутая мной чашка опустела наполовину в один присест. Горячий чай требовался ему исключительно как топливо для поддержания жизнедеятельности, безо всяких мыслей о гастрономическом удовольствии.

— Прошка как?

В дверном проеме нарисовалась Анисья. Услышав знакомый бас, она замерла на пороге, нервно вытирая руки о передник.

— Оклемается, — кивнул я. — Уже тяготится своим положением. Кашляет, сидит еле-еле, зато в глазах так и читается готовность удрать в мастерскую при первой возможности.

Анисья возмущенно фыркнула:

— Я ему так удеру — на неделю забудет, в какую сторону бежать.

Толстой спрятал усмешку в чашке, Варвара едва заметно улыбнулась.

— Следовательно, пойдет на поправку, — резюмировал граф.

Из коридора донесся новый звук шагов. В проеме вырос один из людей графа и вполголоса отрапортовал:

— Ваше сиятельство. У ворот экипаж. Неприметный. Дама желает видеть господина Саламандру.

Мы с Толстым обменялись короткими взглядами. Варвара бесшумно поставила чашку.

— Даже чай допить не позволили, — буркнул я.

На крыльцо мы вышли вдвоем. Посреди двора разместился максимально безликий возок — идеальный транспорт для тайных поручений. Отсутствие гербов на дверцах, темная упряжь, никаких лакеев на запятках. Подобная колымага растворяется в городском потоке, не оставляя зацепок для чужого глаза.

Возница сидел на козлах каменным изваянием. Иван уже занял позицию поодаль, молчаливо сверля экипаж настороженным взглядом, обоснованно ожидая подвоха от любого незваного гостя. Увидев нас, возница соскочил со своего места и открыл дверцу.

На подножку шагнула Аннушка.

Девушка явно торопилась, что и сыграло с ней злую шутку. Край подола зацепился за кованую ступеньку, сапожок предательски скользнул по влажному дереву. Прежде чем я успел среагировать, Толстой рванул вперед. Он подхватил ее на голых рефлексах.

Аннушка мгновенно обрела равновесие; граф столь же стремительно разжал объятия. Весь инцидент уложился в несколько секунд, правда в воздухе повисла неловкость.

Девушка справилась с замешательством первой. Одернув плащ, она поблагодарила графа и вскинула на меня глаза:

— Григорий Пантелеевич, ее высочество требует вашего присутствия.

Толстой никак не прокомментировал ни инцидент, ни само приглашение Екатерины. Обычно Американец заполнял любую паузу дерзкой шуткой, сейчас же словно проглотил язык.

— Прямо сейчас?

— Ни минуты промедления.

Поймав мой вопросительный взгляд, Толстой коротко бросил:

— Поезжайте.

Вполне логично было ожидать, что граф прикажет седлать коня, напросится в попутчики или предложит эскорт. Вместо этого он остался стоять на месте.