Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 23

Забравшись внутрь, я опустился на противоположное сиденье, пока Иван карабкался на козлы. Вожжи схватил слуга Элен, который был свидетелем моего «перформанса» у двери. Экипаж дернулся. Колеса закрутили по мостовой. За стеклом поплыли фасады и тусклые фонари.

Тесное нутро кареты быстро нагрелось, пропитавшись въедливой гарью. Мечта о тазе с холодной водой и минуте покоя была недостижимой роскошью.

Элен хранила молчание. Смотря в окно, спутница крепко сцепила руки на коленях. Ее тонкие пальцы казались беззащитными.

Раньше мне не доводилось видеть ее в столь разобранном состоянии. В собственных интерьерах она привыкла существовать напоказ. Оголенная искренность обескураживала, заставляя меня чувствовать себя крайне неуютно.

— Тебе плохо? — нарушил я тишину.

Повернув голову, она ответила деловитым тоном:

— Надышалась дымом. Раскалывается голова, саднит горло. Заживет.

Так рапортуют врачу.

— Жалеешь о доме?

Вымученная усмешка стянула бледные губы.

— Исключительный талант — задавать прямые вопросы в столь подходящее время.

— Страдаю таким, да, — хмыкнул я.

— Разумеется, жалею. Надо быть сумасшедшей для иного отношения.

После небольшой паузы ее голос зазвучал жестко:

— Только проблема в другом.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Дом — это дерево, шелк, венецианские зеркала да фамильное серебро. Все это подлежит восстановлению. Суть кроется в самом факте: кто-то решил, что имеет право прийти ко мне с огнем. Я слышала что сказал граф…

Отворотившись к окну, спутница продолжила:

— Завтра начнется паломничество сочувствующих. Послезавтра повалят с расспросами. К концу недели весь свет будет со смаком пережевывать подробности, причем расстараются в первую очередь те, кто мирно спал в своих постелях на другом конце города.

— К концу недели? — хмыкнул я, машинально поглаживая большим пальцем спину саламандры. — Ты сильно недооцениваешь проворность петербургских сплетников. К завтрашнему вечеру история обрастет тремя версиями, к утру — пятью.

Ее лицо впервые озарилось искренней, хотя и слабой улыбкой.

— Благодарю. Ты умеешь поддержать.

Я пожал плечами.

— Прости. Зато честно.

— Потому и благодарю.

Вновь установившаяся тишина оказалась комфортной. Каждый переваривал собственные мысли. Наблюдая за Элен, я мысленно отдавал должное ее выдержке. При всей своей склонности дергать за ниточки чужих эмоций, эта женщина держала удар поразительно стойко.

Городской пейзаж постепенно светлел. Выползали ранние извозчики, загромыхали первые подводы, со скрипом отворялись тяжелые ворота.

Привычный образ Элен — полутьма, мерцание свечей, тонкий аромат духов — неразрывно связывался с ее салоном. Изгнанная из своей стихии, она возвращалась в родительское гнездо под давлением дворянских правил.

Как только карета свернула на нужную улицу, атмосфера переменилась. Особняк графа подавлял монументальностью и строгостью. В таких дворянских гнездах обитают по инерции, подчиняясь нерушимому укладу.

Окинув взглядом отчий дом, Элен тяжело выдохнула, словно получив короткую передышку перед новым витком светской осады.

Выбравшись наружу, я подал руку. Спутница оперлась на нее.

За дверями мелькнул огонек свечи — прислуга уже гремела засовами.

— Составишь мне компанию? — спросила она, не отрывая взгляда от медной ручки на створке.

Интонация начисто исключала возможность отказа.

— Разумеется, — отозвался я.

Дверь отворил престарелый лакей. Даже пушечный выстрел вряд ли заставил бы этого человека согнуть спину. Признать Элен ему удалось не сразу — короткая заминка, шаг в сторону и поклон:

— Сударыня…

Идеальная выучка. Болтливость прислуги в подобные ночи исключается.

Зайдя внутрь, я окинул взглядом прихожую: темное дерево панелей и тусклая бронза. Никакого намека на нищету или запустение. Местные вещи служили десятилетиями, презирая быстротечную моду.

На этом патриархальном фоне резко выделялись следы явно недавнего вмешательства. Светлое пятно свежей штукатурки, врезанный у плинтуса кусок нового паркета, блестящая медная труба у самого основания стены. Сработала профессиональная привычка мастера подмечать малейшие изъяны. Видимо, пережив историю с болезнью Николя, граф пустил под нож старинные интерьеры и вложил изрядный капитал в ликвидацию сырости. Порой неровный мазок алебастра говорит о хозяине больше пыльного генеалогического древа. Ради спасения наследника он без раздумий разворотил половину родового гнезда.

А вот и он. Одет с иголочки. Не спал?

Элен пошла навстречу отцу:

— Мой дом сгорел. Придется остаться у тебя на несколько дней.

Вот так, просто констатация свершившегося факта.

Граф приблизился, лицо его осталось каменным. Подобную строгость в нашем отечестве регулярно путают с обыкновенным бессердечием. Подлинное равнодушие всегда оценивает масштабы грядущего скандала. Этот же старик цепким взглядом ревизора прошелся по рукам дочери, оценил бледность лица и мазки сажи на платье, скрупулезно проверяя анализ того, что видел перед собой.

— Сильно пострадала? — глухо обронил он.

— Заживет.

Сместив фокус внимания, хозяин дома уставился на меня.

— Вы, сударь, взяли на себя труд сопровождать мою дочь?

— Именно так. Изначально я предлагал укрыться в моем загородном поместье. Элен рассудила, что возвращение в отчий дом окажется более благоразумным шагом.

Легкий прищур выцвевших глаз мне не понравился. Но мне было все равно, пусть знает, что ей есть куда идти.

— Благоразумным, — эхом отозвался он. — Безусловно. Ульяна! — бросил он возникшей рядом горничной. — Глинтвейну неси в комнаты барышни.

Вздрогнувшие ресницы Элен выдали всплеск эмоций. Девичья спальня, вопреки годам отчуждения, дожидалась хозяйку. Покои избежали участи стать пыльной кладовой. Родовое гнездо хранило память о непокорной дочери бережнее, чем пытался продемонстрировать его суровый владелец. Неожиданно, однако. А старик-то не так прост, оказывается.

Служанка средних лет всплеснула было руками, однако мгновенно задавила испуг. Подхватив Элен под локоть, она набросила на худые плечи шаль. Воспитанная дворня прекрасно чувствует грань, за которой сочувствие превращается в назойливость.

Элен бросила в мою сторону благодарный взгляд, потом перевела его на отца и нахмурилась.

Физический ресурс Элен стремительно иссякал. Железное упрямство, державшее ее в тонусе последние часы, окончательно испарилось, уступив место сокрушительной усталости. Мягко приобняв хозяйку, горничная повлекла ее к ступеням.

— Пожалуйте наверх, сударыня.

Остановившись у лестницы, графиня бросила через плечо:

— Мне нужно лечь. Разговоры подождут.

— Разумеется.

Последний взгляд достался мне.

— Благодарю вас, Григорий.

Знакомая интонация, металлическая.

Я вежливо поклонился.

Она медленно побрела по ступеням. Провожая взглядом ссутулившуюся спину, я немного расслабился.

Тем временем внимание графа было приковано ко мне.

— Извольте назваться.

Я сдержался от колкостей, вот не нравится он мне — что поделать.

— Григорий Пантелеевич Саламандра.

Физиономия вельможи сохранила каменное выражение, присущее людям его круга.

— Наслышан, — процедил он. — Признаться, я предпочел бы совершенно иные обстоятельства для нашего знакомства.

— Целиком разделяю ваше сожаление, граф.

Уголок его рта едва заметно дрогнул в подобии усмешки.

Скупым жестом хозяин пригласил меня в смежное помещение. Компактная гостиная дышала уютом: зев камина, глубокие кресла, тяжелый книжный шкаф. Со стены взирала спокойная дама лет сорока. Вероятно, давно почившая супруга графа. Занять столь почетное место в кабинете могла только безвременно ушедшая, искренне любимая женщина.

Дождавшись момента, когда я войду внутрь, старик обронил:

— Я перед вами в неоплатном долгу, сударь.