Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 14

Карету так встряхнуло, что Прошка съехал с сиденья. Я сам приложился плечом о стенку и в первый миг подумал о самом неприятном. Снаружи послышались голоса, я прислушался. Слишком собранно для пьяных и слишком спокойно для разбоя.

Раздался голос, который я сразу узнал:

— Ваня, стой смирно. Свои.

Я выдохнул.

— Ну разумеется, — сказал я себе под нос. — Кому же еще.

Дверца распахнулась, в карету влез Федор Иванович Толстой — весь на позитиве, веселый, довольный собой и с таким видом, будто ночная дорога существовала только для того, чтобы он мог на ней внезапно появляться. За ним показался Давыдов. Этот тоже был в отличном духе, от него вообще редко веяло унынием.

— Ага, — сказал Толстой, устраиваясь напротив меня. — На месте. Жив. Не сбежал. Хорошо.

— Федор Иванович, — ответил я, — ты бы ради приличия хоть раз постучал.

— Я постучал, — сказал он. — Или нет, не важно.

Давыдов забрался следом и в карете сразу стало тесно. Толстой высунулся наружу и крикнул Ивану:

— В город. Живо, голубчик.

Меня это кольнуло. Я хотел засесть в лаборатории, набросить чертеж редуктора. А граф все планы переигрывает. Только спорить с Толстым бессмысленно и я только буркнул:

— А если я не хочу в город?

— Хочешь, — сказал Толстой.

— А если нет?

— Тогда тем более хочешь.

Давыдов засмеялся.

— Не мучайся, Саламандра. От Федора Ивановича проще сразу ехать, чем спорить.

— Я это уже заметил.

Прошка тем временем опознав «гостей», заметно ожил.

— А вы чего тут делали? — спросил он, уставившись на Давыдова так, будто перед ним явился герой из сказки.

— Маневр, братец, — ответил Давыдов. — Ночной. Учились ловить полезных людей на дороге.

— И как? — спросил я.

— Как видишь, — сказал Толстой. — Поймали.

Он устроился рядом со мной поудобнее. После сегодняшних приключений его бесцеремонность действовала почти целебно.

— Вы бы хоть сказали, куда едем, — заметил я.

— Скажем, — ответил Толстой. — Со временем. Не порти удовольствие.

Прошка, окончательно осмелев, подался вперед.

— А правда, — спросил он Давыдова, — что вы на коне через канаву берете не глядя?

— Неправда, — сказал Давыдов. — Гляжу. Просто недолго.

— А правда, что вы из пистолета попадаете на всем скаку?

— Случается. Если пистолет не дрянь и лошадь не дура.

Прошка посмотрел на него с таким уважением, что я сразу понял: все, теперь ребенок окончательно испорчен. Мастерская мастерской, а гусарщина тоже пошла в кровь.

Толстой тем временем не унимался:

— Ну что, Саламандра, навел шума в Петергофе?

— С чего ты взял, Федор Иванович? — спросил я.

— А то я тебя не знаю. Заперся в своей этой любаратории, носа не высовывал. А после сразу во дворец. Явно же неспроста. Шумиху наделал? Да по-другому ты и не умеешь.

— Я, между прочим, устал, — сказал я.

— Тем лучше, — ответил Толстой. — Усталый человек честнее.

— Это ты по себе судишь?

— Исключительно. Я вообще человек наблюдательный.

Карета шла бодрее и мне вдруг стало легче. Видать, отпустила та усталость, которую оставляет двор. От мужчин вроде Толстого и Давыдова она уходит быстро, даже если они врываются в твою карету, распоряжаются твоим возницей-телохранителем и ведут себя так, будто мир обязан их терпеть.

— А маневр у вас хоть настоящий был? — спросил я.

— Самый настоящий, — сказал Давыдов.

— И в чем смысл?

Толстой ответил первым:

— Проверяли, можно ли ночью быстро собрать людей, развернуть и взять дорогу под себя.

— И как, можно?

— Можно, — сказал он. — Если люди не дрянь.

— А если дрянь?

— Тогда и днем нельзя.

Прошка слушал так, будто ему сейчас открывали главную тайну империи. Давыдов заметил это и подмигнул ему:

— Ты, братец, тоже не зевай. Ночь — хорошее время. Видно меньше, слышно больше.

— Я и не зеваю, — серьезно сказал Прошка.

Толстой расхохотался.

— Вот за что люблю твоего ученика, так за то, что мал, а держится уже как взрослый человек.

Прошка покраснел и опустил глаза.

Я посмотрел на них троих — на Толстого, который снова захватил чужую жизнь с таким видом, будто делает ей одолжение; на Давыдова, которому было весело жить даже в тесной карете; на Прошку, сидящего между восхищением и сонливостью, — и понял, что сердиться у меня уже не выйдет, не в этот раз.

Толстой посмотрел на меня с тем довольным прищуром, который у него появлялся всякий раз, когда ему казалось, что он вытащил человека из слишком умного состояния в более правильное — то есть в свое.

— Ну, так что, братец, — сказал он, — что ты там учинил?

— Ничего особенного, — ответил я. — Всего лишь не дал себя сожрать.

— Врут, значит, — сказал Давыдов. — А я уж слышал, что ты сегодня половину дворца опрокинул.

— Не было такого, — фыркнул я.

— Вот за это люблю мастеров, — объявил Толстой. — Им всегда кажется, что они только слегка поправили мир. А потом смотришь — у всех лица вытянулись, у дам дрожат веера, у старух дергается глаз, а виновник сидит и уверяет, что ничего не случилось.

Прошка прыснул.

— Ты чего? Над учителем смеешься? — Буркнул я.

— Ничего, — сказал он, очень старательно делая серьезный вид.

Толстой тут же ткнул в него пальцем:

— Вот. Даже мальчишка не верит твоему смирению. А я, старый грешник, и подавно не стану. Рассказывай хотя бы в главном. Говорят, великая княжна вышла так, что всем враз стало не до разговоров.

— Это правда, — сказал я.

— И на лице у нее было что-то такое, чего прежде никто не видывал? — спросил Давыдов.

— Это тоже правда.

— Ага, — оживился Толстой. — Вот с этого места мне особенно любопытно. Что за штука?

Я потер переносицу. В другой компании я бы, может, еще поважничал, повел бы к сути медленнее. Здесь не было смысла. Откуда только он все это узнал, находясь на своем этом «маневре»?

— Новый род украшения, — сказал я. — Для лица.

— Для лица? — Давыдов даже выпрямился. — Маска?

— Не маска.

— И не повязка?

— И не повязка.

— А что же тогда?

— Личник, — сказал я.

Оба замолчали на секунду. Слово им понравилось сразу — я это увидел.

— Личник, — повторил Толстой. — Хорошо. И что он делает?

— Не прячет лицо, — ответил я. — И не закрывает его. Он берет увечье в рисунок и заставляет смотреть на образ.

— Погоди, — сказал Давыдов. — То есть ты не скрыл след, а… как это… подчинил его?

— Именно.

Толстой хмыкнул и с совершенно довольным видом откинулся на спинку.

— Ну вот. Я так и думал. Ты и рану закрыл, и дал женщине способ держать власть над чужим взглядом.

Я посмотрел на него и невольно улыбнулся. Он буквально повторил мои мысли по этому поводу.

— Да. Примерно так.

— Примерно, — сказал он. — Нет уж, братец. Точно так. Пока на человека смотрят с жалостью, он проиграл. Пока с брезгливостью — тоже. А если не могут решить, любоваться им или бояться, тут уже совсем другой разговор.

— Господи, — сказал Давыдов. — Так это ведь оружие.

— Вот, — заметил я. — Хоть кто-то произнес это слово без пороха и лафета.

Прошка слушал, раскрыв рот. Я не припомню, чтобы он общался с Давыдовым или Толстым, все же они разного социального уровня. А тут его будто в ближний круг ввели.

Давыдов, скрывая усмешку, заявил:

— Нет, я требую, чтобы ты теперь всем нам такие сделал.

— Что? — спросил я. Он о «личнике», что ли? — С какой радости?

— Для пользы, для устрашения. Представь, входит Федор Иванович в комнату, а у него на лице серебряный личник с шипами. Тут всякий должник сразу ищет, куда бы спрятаться.

Толстой с важностью провел ладонью по щеке.

— Мне, Денис, личник не нужен. У меня и без металла физиономия достаточно убедительная.

— Это правда, — сказал я. — Тебе нужен не личник, а предупреждающая надпись.