Сад твоей лжи - Ньюджент Лиз - Страница 3

– Лодыжка болит. Споткнулся, когда вчера поднимался по лестнице.

Я быстро осмотрела его лодыжку. Она сильно опухла и, видимо, была вывихнута. Это ставило крест на моих планах отослать его в город. Но я все равно могла ограничить его передвижения – удержать моего мальчика в стойле, так сказать. Я перевязала ему лодыжку и велела весь день не вставать с дивана. Так я могла присматривать за ним и держать подальше от заднего двора, где должно было произойти захоронение. Лоуренс не был активным мальчиком, так что валяться весь день на диване, смотреть телевизор и ждать, пока ему принесут еду на подносе, не было для него тяжким испытанием.

Когда спустились сумерки и дело было сделано, Эндрю разжег костер. Не знаю, что именно он сжигал, но я вложила в его голову мысль, что необходимо избавиться от всех улик: «Думай об этом как об одном из своих дел. Как обычно разоблачают обман? Будь внимателен!» Нужно отдать ему должное, он был очень внимателен.

Но Лоуренс – умный мальчик. Он интуит, как и я, и заметил мрачное настроение отца. Эндрю вспылил, когда заявил о желании посмотреть новости, – видимо, он с ужасом ждал того, что исчезновение девчонки всплывет. Но этого не произошло. Он заявил, что схватил простуду, и рано ушел спать. Когда чуть позже я поднялась в спальню, он закидывал вещи в чемодан.

– Что ты делаешь?

– Я не могу этого выносить. Мне нужно уехать.

– Куда? Куда ты собрался ехать? Теперь мы уже ничего не можем изменить. Слишком поздно.

Тогда он впервые оглянулся на меня, брызжа слюной от злости.

– Это ты во всем виновата! Я бы вообще не встретился с ней – все ради тебя! Мне вообще не надо было в это ввязываться. Это с самого начала была безумная идея! Но ты не могла остановиться, ты была как помешанная! Ты на меня слишком надавила. Я не из тех людей, кто… – Он осекся, ведь выходило, что он именно из тех людей, кто может задушить девушку. Просто раньше он этого не знал. К тому же мой план был идеален. Это он его испортил.

– Я сказала тебе выбрать здоровую девушку. Ты не видел отметины у нее на руках. Она была героиновой наркоманкой. Ты не помнишь ту документалку? Ты должен был заметить вены.

Эндрю разразился рыданиями и рухнул на кровать, а я взяла его голову в руки, чтобы заглушить всхлипывания. Лоуренс не должен был услышать. Когда его плечи стали вздрагивать не так судорожно, я вывалила содержимое его чемодана на пол и сложила на комод.

– Убери свои вещи. Мы никуда не едем. Мы будем продолжать жить, будто все в порядке. Это наш дом, и мы семья. Лоуренс, ты и я.

2. Карен

Последний раз я видела Энни в ее съемной квартире на Ханбери-стрит в четверг, 13 ноября 1980 года. Я помню, что у нее, как всегда, было безупречно чисто. Не важно, в каком раздрае находилась ее жизнь, Энни всегда была безумно опрятна – со времен Сент-Джозефа. Одеяла были аккуратно сложены на краю кровати, а окно широко открыто: из него в комнату задувал ледяной ветер.

– Ты не закроешь окно, Энни?

– Когда докурю.

Она легла на кровать и затянулась коротенькой сигареткой без фильтра, а я стала заваривать чай. Кружки аккуратно стояли на полочке вверх ногами, ручками вперед. Я обдала чайник кипятком, закинула туда две ложки заварки из баночки с крышкой и залила горячей водой. Энни взглянула на часы:

– Две минуты. Нужно оставить на две минуты.

– Я умею заваривать чай.

– Никто не знает, как делать это правильно.

Именно такие вещи всегда бесили меня в Энни. Она была ужасно упрямая. Было только ее мнение и неправильное.

– Как же холодно. – Она крепко укуталась в свой длинный кардиган, рукава которого свисали ниже кистей. Когда две минуты прошло, мне было позволено налить чай. Я протянула ей кружку, а она вытряхнула свою пепельницу в пластиковый пакет, который аккуратно сложила перед тем, как отправить в мусорку.

– Надежно упаковала? – с сарказмом спросила я.

– Надежно, – серьезно ответила Энни.

Она протянула руку, закрыла окно, а потом распылила в комнате один из тех мерзких освежителей воздуха, от которых можно задохнуться.

– Как мама? – спросила Энни.

– Она за тебя волнуется. Как и папа.

– Ага, ну да, – сказала она, и уголки ее губ поползли вниз.

– В субботу ты почти не побыла. Постоянно куда-то спешишь. Он правда за тебя волнуется.

– Понятно.

Мы с сестрой всегда были очень разные. Мне нравится думать, что я была послушным ребенком, но, возможно, только в сравнении с Энни. В школе я успевала, но мне все давалось легче. Когда мы приходили в магазин, консультанты полностью игнорировали ее и обслуживали меня. Люди хотели что-то для меня сделать, помочь. Энни всегда говорила, что это потому, что я симпатичная, но в этом никогда не было зависти. Мы были до определенной степени похожи. В детстве нас называли «двумя морковками» из-за наших огненно-рыжих волос, но в одном мы, очевидно, различались. Энни родилась с заячьей губой. Ей криво сделали операцию, так что губа осталась растянута и немного сплющена спереди. И от носа ко рту у нее тянулся шрам. Уголки моего рта приподняты, поэтому я кажусь улыбчивой. Думаю, поэтому все и говорят, что я симпатичная. На самом деле нет. Я смотрю в зеркало и вижу лишь морковку Карен.

Когда мы были совсем маленькими, Энни постоянно пропадала. Мы играли с соседскими детьми перед домом, и мама выходила и спрашивала: «Где Энни?», и тогда нас всех посылали ее искать. Она оказывалась на улице дальше от того места, где нам разрешали играть, а однажды Энни запрыгнула в автобус до города, но ее заметила миссис Келли из 42-го дома и вернула домой. Думаю, Энни просто было любопытно. Она хотела заглянуть за каждый угол. Тогда они с папой были близки. Она залезала ему на плечи, и он катал ее на спине по всему дому; я была меньше и боялась такой высоты. Но не успела Энни стать подростком, как у них с папой развязалась война.

У моей сестры была определенная репутация. Мама говорила, что она вышла из ее утробы с ноги и с тех пор не перестает буянить. В средней школе Энни постоянно попадала в неприятности из-за перепалок с учителями, воровства, вандализма, прогулов, драк с другими девочками. Она была умная, это я точно знаю, но для учебы ей не хватало усидчивости. Она медленно читала и еще медленнее писала. Я на три года младше, но когда мне было семь, мои навыки чтения и письма были лучше. Я правда старалась помочь Энни, но она говорила, что не всегда видит смысл в буквах. Даже если я записывала предложение и просила ее скопировать, слова сбивались в кучу. Она сменила две разные школы, прежде чем бросила учебу в четырнадцать. Энни едва умела писать, но на тот момент ее двумя главными хобби были курение и выпивка. Мама пыталась взывать к разуму, говорила с ней, торговалась, но когда это не сработало, папа прибег к насилию. Он бил ее и запирал в нашей комнате, и я видела, насколько это его убивает. «Господи, Энни, посмотри, что ты вынуждаешь меня делать!» – говорил он, а потом затихал и мог не разговаривать по несколько дней. Но это тоже не сработало, и вскоре случилось худшее, что в то время могло случиться в семье. Мы были в неведении четыре месяца.

Перед нами разверзся ад. Ей было всего шестнадцать. Отцом был парень ее возраста, который, естественно, не хотел никакой ответственности и говорил, что ребенок может быть от кого угодно. Они с его семьей вскоре переехали. Папа позвонил нашему приходскому священнику, и они с полицейским увезли Энни в Сент-Джозеф на черной машине. После этого я не видела ее почти два года.

Вернулась Энни полностью изменившейся. Именно тогда у нее появились тики и помешанность на чистоте. Она никогда раньше такой не была. Ее густые рыжие волосы исчезли, потому что ее обрили. Она была болезненно худой. В первую ночь после ее возвращения, когда мы остались в нашей общей комнате, я спросила, как ей жилось в стенах Дома матери и ребенка[5]. Она сказала, что это был ад на земле, о котором она хочет забыть. Она рассказала мне о том дне, когда родился ребенок. Это было 1 августа. Она назвала ее Марни. «Она была идеальна, – сказала Энни, – даже ее рот был идеальный». Когда я спросила, что случилось с ребенком, она отвернулась к стене и заплакала. Первые два месяца после возвращения она прятала еду под кровать. Подскакивала от малейшего шума. Ни Энни, ни родители не упоминали о ребенке. Мы пытались вести себя нормально, а Энни пыталась освоиться. Папа устроил ее уборщицей в пекарню, где работал. Ее волосы снова отросли, но теперь она красила их в черный. Очень глубокий иссиня-черный. Это была демонстрация протеста.