Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ) - Ковтунов Алексей - Страница 285

Тарн привалился спиной к стене и ковырял ножом застрявшую в бревне щепку.

– Фальк, покажи еще раз, – попросил, когда дыхание выровнялось. – Как ты Основу загоняешь?

– А чего показывать? Берешь и загоняешь, – Фальк отмахнулся, но потом видимо понял, что я серьезно, и нехотя объяснил. – Ну вот как ты стрелу на тетиву кладешь, натягиваешь и отпускаешь, вот примерно так же. Только вместо стрелы Основа, а вместо тетивы руки. Собираешь в ладонях, сжимаешь и выталкиваешь в одном направлении, одним толчком. Ничего сложного.

Ничего сложного, ну да. Для человека, который с детства стреляет из лука и привык направлять усилие в одну точку, конечно ничего сложного.

– А ты? – повернулся к Тарну.

– А я копьем колю, – Тарн пожал плечами. – Чего тут объяснять‑то?

Ну спасибо, удружили, вот и весь урок. Двое профессионалов искренне не понимают, что тут может быть непонятного, а я сижу и пытаюсь вычленить принцип из их «берешь и загоняешь». Ладно, потом разберусь, сейчас есть дела поважнее.

Но на самом деле такие объяснения для меня совсем не в новинку. В моей прежней жизни частенько сталкивался с этим и всегда удивлялся тому, насколько люди не умеют входить в положение других людей. Спросишь у сантехника, какой именно кран надо покупать, а он закатывает глаза, мол, ну тупой, это же очевидно, что три восьмых, у тебя же европейский смеситель.

Ну да, мне тоже очевидно, а вот какому‑нибудь условному хирургу такие тонкости знать не обязательно, а я просто на всякий случай уточнил. Он же, когда тебя, дебила, лечит, не закатывает глаза, мол, мог бы и сам себе желчный пузырь вырезать, дегенерат ты сантехнический. Утрирую, конечно, да и врачи тоже иногда так закатывают глаза на вещи очевидные для них, но совершенно неочевидные для далеких от медицины людей.

В общем, надо быть профессионалом в какой‑то области и при этом не забывать, что другие люди могут о некоторых моментах не догадываться. И потому важно еще и уметь объяснять простыми словами, это тоже очень важно.

– Ладно, перерыв закончен. – вздохнул я, – Давайте еще раз. Правда хорошо бы с другой стороны обойти, но это дело займет не меньше часа… Ну ладно, долбим дальше пока.

Схватились за бревно и принялись раскачивать. Фальк подал Основу первым, Тарн следом, и удары снова посыпались в изрубленный ствол один за другим. Лиственница отвечала, конечно, но мы уже не обращали на это внимания, потому что привыкли, а привыкнуть можно вообще ко всему, даже к буйному дереву, которое тебя ненавидит. К Эдвину же как‑то привыкли в деревне, и ничего.

Пара ударов, еще пара, и вдруг что‑то изменилось. Звук стал другим, не глухой чавкающий хруст размочаленной древесины, а короткий звонкий треск, от которого я аж вздрогнул. Бревно по инерции качнулось обратно и пошло на очередной замах, но я уже отпустил его и метнулся к стволу.

– Стой, стой, стой!

Протиснулся между стенкой домика и стволом, прижался щекой к мокрой от сока коре и уставился на пропил. Есть! По стволу побежала длинная ровная трещина, вдоль волокон, снизу вверх. Неглубокая, пальцем не подденешь, но видно ее отчетливо, потому что из нее сочится черный сок и блестит на свету.

Ствол не выдержал нагрузки, и не столько от наших ударов, сколько от собственных метаний. Лиственница ведь не просто стоит, она постоянно дергается и раскачивается, и каждый такой рывок нагружает волокна на разрыв. Древесина у нее гибкая и пружинистая, это факт, но толщина ствола в данном случае играет против нее. Чем толще ствол, тем больше рычаг, тем сильнее нагрузка на наружные волокна при каждом движении. А мы тут еще и разрубили немного, ослабили сечение, и вот результат.

Трещина уходила вверх, куда именно, из‑под крыши тарана не разглядеть, но на пару метров точно, а может и выше. Причем ствол в этом месте даже чуть разошелся, буквально на волосок, но я это вижу и понимаю, что это шанс.

– Что там? – Фальк пытался заглянуть через мое плечо.

– Трещина вдоль волокон пошла! – я отлепился от ствола и полез обратно. – И это меняет все.

Потому что до этого момента мы рубили поперек, вгрызались в ствол, перерезая волокна одно за другим, и это долго, муторно и неэффективно. А вот раскалывать вдоль волокон, вбивая клин в уже готовую трещину – совсем другое дело. Любой, кто хоть раз колол дрова, знает разницу. Топором поперек можно полдня махать, а колуном вдоль одним ударом разваливаешь чурку пополам.

Вот только есть одна проблема, наш таран обтесан клином, и клин этот расположен горизонтально, лезвием набок, потому что так мы рубили, поперечными ударами. Если продолжать бить как сейчас, лезвие пройдет мимо трещины и мы просто продолжим рубить, как раньше. Чтобы попасть в трещину и расколоть ствол вдоль, нужно развернуть лезвие на девяносто градусов, поставить его вертикально. Превратить топор в колун, можно сказать.

– Всё, тормозим! – замотал я головой, и охотники уставились на меня с недоумением.

– Да мы отдохнули, нормально, – Фальк мотнул головой. – Давай добьем уже.

– Добьем, но сначала подождите. Отвязываем бревно! Приподнимите его, а то один я не смогу.

Фальк и Тарн переглянулись, но спорить не стали и вцепились в таран. Приподняли на пару сантиметров, и по лицам видно, что они вот‑вот лопнут. Я же быстро ослабил узлы на подвесных веревках и тоже ухватился за бревно.

– Теперь проворачиваем! – хотел было добавить «по часовой стрелке», но вовремя прикусил язык. Тут про часы даже понятия нет, и лучше пусть пока не будет. – Вон туда, на Фалька!

Худо‑бедно провернули на девяносто градусов. Руки тряслись, спина ныла, Тарн сквозь зубы выдал что‑то такое, чего при детях лучше не повторять, но бревно в итоге всё‑таки провернулось. Я затянул узлы обратно и отступил на шаг, оценивая результат.

Теперь клин висит вертикально, и если попасть в трещину, может что‑то из этого и выйдет наконец.

– Теперь прицелиться надо, – я прикинул на глаз. – Чуть левее, и бить прямо в щель.

Пришлось повозиться, тут ослабить веревку, там подтянуть боковой подвес, сместить точку удара на пару пальцев, но в итоге кончик тарана смотрел ровно на трещину.

– Давай!

Первый удар прошел мимо и обдал нас фонтаном щепы. Поправились, ударили снова, острие скользнуло по краю трещины. Еще поправка, еще удар, и на этот раз клин вошел ровно туда, куда нужно. Короткий сухой хруст, и трещина едва заметно разошлась.

– Есть! – заорал я. – Со всей дури, бьем!

Фальк оскалился и вбросил Основу в бревно так, что накопитель полыхнул. Удар, и трещина дернулась, расширилась на палец, из нее хлынул черный сок. Тарн подал импульс на следующем замахе, и острие вошло глубже, раздвигая волокна, разрывая их изнутри. Еще удар, и почти каждый раз клин расширял трещину, вгрызался в нее, раздирал ствол вдоль, и это было несравнимо эффективнее, чем рубка поперек.

Треск послышался уже откуда‑то сверху, оттуда, куда уходила трещина. Она ползла вверх, разрасталась, и новые ответвления побежали от нее в стороны. А мы продолжали бить.

Бревно то и дело застревало в стволе, приходилось высвобождать его топорами, вклинивая лезвия в трещину и разрывая ее шире. Грязная тяжелая работа, сок заливал руки по локоть, топоры скользили, пальцы сводило, но каждый рывок расширял щель еще на чуть‑чуть, и этого хватало, чтобы вытащить бревно и вбить его снова.

Основа утекала рекой, и даже взглянуть на цифры некогда, посмотреть, сколько осталось. По ощущениям она закончилась ударов десять назад, но раз бревно до сих пор светится, значит какие‑то крохи еще есть.

Крак!

Бревно в очередной раз утонуло в стволе, и на этот раз звук вышел особенный. Не хруст, не треск, а гулкий щелчок, будто что‑то внутри лопнуло разом и окончательно. Лиственница вздрогнула всей тушей, и треск продолжился, пошел вверх, усиливаясь с каждой секундой.

Я опасливо высунулся из‑под крыши тарана и задрал голову.

Трещина разошлась чуть ли не до самой макушки, и теперь добрая треть дерева, с толстыми ветвями и огромным куском ствола со скрежетом разрываемых волокон медленно отходила в сторону. Ветки на отделяющейся части все еще дергались, цеплялись за крону, не хотели отпускать, но вес был слишком велик, и с протяжным грохотом отломанная часть рухнула на землю.