Одиночка. Том V (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 46

Я мысленно отметил её местоположение и снова обратился к общей картине, но теперь уже с пониманием, что карта этого мира включает в себя не только иерархию и страх, но и такие вот непредсказуемые пламенные аномалии. И это делало всё уравнение на порядок сложнее и интереснее.

Представление вскоре началось.

Я почти не слышал музыки, весь уйдя в наблюдение за паутиной внимания. Ложа молчала, но три нити от неё были живыми. Тяжёлая нить время от времени «пульсировала», когда на сцене происходило что-то особо пафосное: видимо, человек там либо засыпал, либо едва сдерживал зевоту.

Острые нити вели себя активнее: одна реагировала на появление конкретных персон в зале, другая — на мои перемещения. За мной следили. Не просто так, а с конкретной целью.

Вопрос был — с какой? Чтобы убрать? Или чтобы понять, куда я, в свою очередь, смотрю?

В антракте я вышел в коридор. Васильева, словно возникнув из ниоткуда, блокировала мне путь.

— Наслаждаетесь спектаклем? — спросила она, и в её голосе не было и тени прежней деловой интонации. Только лёд.

— Очень познавательно, — искренне ответил я. — Особенно игра теней в ложе. Вы не знаете, кто обеспечивает такое освещение? Талантливо.

Она чуть заметно дрогнула. Моя прозрачная намёточка попала в цель.

— Освещение стандартное, — отрезала она. — А вот наблюдатели иногда страдают от переутомления глаз. И начинают видеть то, чего нет.

— Или не замечать того, что есть, — парировал я, кивнув в сторону её плеча. — На вас прилип лепесток. От местной, наверное, флоры.

Она машинально смахнула несуществующий лепесток, и в её глазах вспыхнуло настоящее, неприкрытое раздражение. В этот миг она была не лейтенантом протокола, а женщиной, которую достал наглый парень. Это было куда человечнее.

— Громов, — тихо сказала она. — Вы либо гениально просты, либо идиотически сложны. И то, и другое опасно.

— Я как раз пытаюсь это выяснить, — улыбнулся я. — С вашей помощью, между прочим. Спасибо за направление к Игнатию Сергеевичу. Он… прояснил перспективы.

— Он никому ничего не проясняет, — резко сказала Васильева. — Он создаёт туман. И смотрит, кто в нём заблудится, а кто найдёт тропу. Вы пока просто активно дрыгаетесь, привлекая внимание.

— Простите, кстати, за то, про… грудь, — сказал я неожиданно даже для себя, сохраняя на лице искреннее смущение. — Это было совершенно не к месту. Просто свет так упал, я машинально отметил… Никакого дурного подтекста, честное слово. Не хотел вас задеть.

Васильева замерла. Её бирюзовая нить, колючая и напряжённая, вдруг дрогнула. По ней пробежала волна — не смягчения, нет, скорее — лёгкого замешательства, смешанного с недоумением.

Цвет слегка потеплел, в нём появились ржавые, земляные отсветы. Это уже не была чистая профессиональная неприязнь. Это стало чем-то личным, но менее острым. Она молча кивнула, сухо бросила «забудьте» и растворилась в толпе, уходящей в зал на второй акт.

Задание «Изменить отношение» появилось перед глазами:

«1/10».

Маленькая, но победа.

Вернувшись в зал, я сразу почувствовал новое мощное излучение. Оно било не сверху, а сбоку, из партера, примерно на одном уровне со мной. Не одна нить, а целый пучок, сплетённый из трёх совершенно разных оттенков. Я прислонился к стене, делая вид, что ищу в программе название следующего номера, и позволил «Нити» считать картину.

Первая нить — светлая, тёплая, почти медовая, с искорками смущённого любопытства. Она тянулась от молодой девушки в элегантном, но не вычурном платье цвета шампанского. Лет восемнадцати.

Светлые волосы, собранные в мягкий хвост, большие глаза, которые теперь, поймав мой взгляд, сразу же опустились в программу. Её внимание было похоже на касание бабочки: робкое, мимолётное, но настойчиво возвращающееся. Алый шнур желания от дамы в синем костюме всё ещё висел на мне, но эта новая медовая нить вызывала совсем иное чувство: не опасное тепло, а что-то беззащитное и трогательное.

Вторая нить была её полной противоположностью.

Колючая, злая, пронизанная стальными зазубринами. Цвета горького шоколада, но не благородного, а горелого, с ядовитыми зелёными прожилками ревности и агрессии.

Источник — парень, сидевший рядом с девушкой. Брат, судя по сходству черт, но иное, острое строение лица и жёсткая линия бровей. Он смотрел на меня не просто с подозрением, а с откровенной, неприкрытой ненавистью.

Его нить не просто тянулась — она впилась, пыталась проткнуть. В его взгляде читалось чёткое недетское послание: «Отойди. Посмотри на неё ещё раз — и я тебя разорву».

Задание щёлкнуло снова, но в обратную сторону: его отношение ко мне явно менялось в худшую сторону, и система, кажется, учитывала и такие перемены.

Но самой интересной была третья нить. Она исходила от мужчины, сидевшего рядом с ними, чуть поодаль. Эльдар Юрьевич Баранов. Я узнал его.

Седеющие виски, спокойное лицо какого-нибудь полковника в отставке. Его нить была тяжёлой и неоднородной. Основной цвет — тусклая, выцветшая охра, цвет усталости и груза ответственности. Но по ней, словно молнии, проносились всполохи других оттенков.

Ярко-алые всплески, когда его взгляд падал на дочь — это была тревога, почти боль. Грязно-серые тяжёлые волны, когда он смотрел на сына — разочарование, сдерживаемая злость.

И, наконец, когда его внимание, скользнув по детям, останавливалось на мне, нить становилась сложной, пёстрой. Тут было и любопытство, и осторожность, и даже едва уловимая тёплая зелёная искра… одобрения?

Нет, не совсем. Скорее — признание в чужой, но родственной по духу тактике. Он видел во мне не угрозу своим детям, а стороннего игрока, который тоже вынужден лавировать в этом зале, полном хищников.

Его отношение не было статичным — оно металась, как маятник, между желанием оградить своё потомство от любого постороннего и пониманием, что я — наименьшее из зол в этом пространстве.

Внезапно нить сына дёрнулась, стала гуще и острее. Парень что-то сказал отцу, резко жестикулируя в мою сторону. Эльдар Юрьевич повернул голову и посмотрел на меня уже прямо, без намёка на скрытность.

Его охра потускнела, в ней возобладал холодный свинцовый оттенок родительского предостережения. Он медленно, очень чётко покачал головой. Один раз. Это был не вызов, а инструкция. Ясная, недвусмысленная: «Держись подальше». Его нить на миг стала монолитной и простой: цвет запрета.

Я тут же отвёл глаза, демонстративно углубившись в программу. Когда через несколько секунд я снова позволил себе беглый взгляд, картина снова изменилась. Девушка украдкой смотрела на отца, её медовая нить была смята виноватой тревогой. Сын, удовлетворённый, откинулся в кресле, его колючая нить слегка утихла, но не исчезла. А нить Эльдара Юрьевича вернулась к своему прежнему пёстрому состоянию, но теперь в нём явно доминировала усталая охра.

Он прочертил границу. Теперь главным было — не переступать её. Но сама эта граница, её наличие, было ценной информацией. Я мысленно поблагодарил «Нить» за новый уровень. Раньше я видел только связи. Теперь я видел их историю, их динамику и ту тонкую, но прочную ткань семейных драм, что скрывалась за вежливыми масками в партере.

Представление началось не с музыки или танцев, а с того, что тяжёлый бархатный занавес медленно разошёлся, открыв сцену, на которой теперь стоял Игнатий Сергеевич. Он был один, без микрофона, но его низкий, намертво вколачивающий тишину голос долетел до каждого уголка зала.

— Добрый вечер, — начал он, и паутина внимания в зале дрогнула, выстроившись в идеальные лучи, сходящиеся в одной точке. — Мы собрались не только для культурного отдыха. Сегодня — день обновления кровей. В нашем Новгородском союзе появляется новое-старое лицо.

Он сделал ещё одну паузу, настолько густую, что в ней можно было утонуть. Я почувствовал, как из ложи, где сидел старик, отцепилась одна из острых нитей и поползла в мою сторону, как щупальце.