Одиночка. Том V (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 43

Я плёлся в арьергарде, единственный, кто позволял себе время от времени оборачиваться и просто смотреть.

Перед самыми воротами собралась пробка из титанов. Тут и кроилась та самая искомая мной драма.

Широкоплечий охранник в форме сибирского клана, напоминавший медведя, вставшего на задние лапы, пытался невозмутимо пропустить вперёд своего патрона, одновременно блокируя плечом путь такой же массивной «глыбе» из московского консорциума.

Возникла пауза, напряжённая и звонкая, как туго натянутая струна. Два гиганта молча мерялись бицепсами, а их хозяева, два седых мужчины в идеально сидящих пальто, сделали вид, что одновременно увлеклись созерцанием фрески над аркой, которой там отродясь не было.

Разрешил ситуацию неожиданный игрок: субтильный мужчина в очках, сопровождавший европейскую делегацию. Он вежливо, но громко, на чистом русском с лёгким венским акцентом, произнёс:

— Простите, господа, но, по моим данным, архитектор Фёдор Конец в 1390 году закладывал эту ширину проёма, исходя из антропометрических данных современников. Совместное прохождение физически невозможно. Предлагаю простейший алгоритм: по одному, с интервалом в две секунды. Я засекаю!

И он поднял руку с дорогим швейцарским хронометром. Всё. Магия данных, логики и безупречного акцента сработала. Медведи нехотя расступились, и процессия, наконец, затекла внутрь.

Войдя во двор, я понял, что выставка тщеславия не закончилась, а лишь сменила декорации. Здесь, на фоне древних могучих стен, оно выглядело ещё нелепее.

Клановые главы и их наследники, только что восседавшие в бронированных капсулах, теперь слонялись по брусчатке, неуклюже пытаясь вписать свою сущность в каменную реальность тысячелетней давности.

Кто-то нервно тыкал в телефон. Кто-то с опаской поглядывал на мощные стены, будто ожидая, что из-за угла сейчас выйдет наёмник и потребует чью-то голову. Охранники же, лишённые своих стальных коней, съёжились и сгруппировались теснее вокруг шефов, чувствуя себя голыми без привычной тактической брони машин.

Особенно хорош был момент, когда капельдинер в простой форме музея — пожилой мужчина с лицом, высеченным из новгородского известняка, — равнодушно провёл рукой по билету и пробурчал:

— По территории не шляться, в Грановитую — налево, на Ярославово дворище — направо. Туалет в той башне, если что.

Он произнёс это с той же интонацией, с какой, наверное, говорил школьникам на экскурсии. И вот эти владыки, только что делившие воздух взглядами, острейшими из которых можно было резать сталь, растерянно заморгали, услышав слово «туалет». На несколько секунд в их глазах промелькнула первобытная общечеловеческая растерянность. Исчезли все кланы, консорциумы и активы.

Остался только простой вопрос биологического выживания в условиях каменного лабиринта. Один из «южан», тот самый, с золотыми инкрустациями на броне, даже невольно сделал полшага в указанном направлении, прежде чем его охранник мягко, но настойчиво намекнул плечом, что маршрут, возможно, стоит согласовать.

Я отстал от Крогов, дав им раствориться в толчее важных персон. Моё место было здесь, на обочине этого исторического карнавала. Прислонившись к прохладному камню стены, я наблюдал, как древний дух места методично снимает позолоту с современных идолов.

Вот важный московский гость, отойдя в сторону для приватного разговора, вдруг ахнул и начал трясти рукой: в дорогой лакированный ботинок ему с карниза капнула праздничная голубиная дань.

А вон группа яппи-наследников, снимавших селфи на фоне Софии, была сурово облаяна местной дворовой собакой, явно считавшей кремль своей личной территорией. Собака, рыжая и бесстрашная, села посередь брусчатки и принялась вылизывать лапу, полностью игнорируя миллиарды, которые её осторожно обтекали.

Это была лучшая метафора всего вечера, и она даже не была метафорой, а просто суровой новгородской реальностью. Шоу, как я и предполагал, продолжалось, и билет в партер, как выяснилось, был совершенно бесплатным. Нужно было просто не иметь своего «Панциря» и уметь смотреть.

Моё наблюдение за собачьими делами прервал знакомый силуэт, который смотрелся здесь ещё более инородно, чем бронированные «Панцири».

У Спасской башни, стараясь слиться с тенью, стояла лейтенант Васильева. Её окружали несколько крепких парней в чересчур аккуратных костюмах, которые кричали «служба протокола» за километр, но уж точно не служба балу.

Их вымученно-нейтральные лица, эти протокольные рожи, вообще не вписывались в антураж. Они выглядели так, будто их сюда засунули силой, и теперь они мысленно проверяли бронежилеты под сорочками и считали углы обстрела.

Я уже хотел отвернуться, сделав вид, что с интересом изучаю кладку, но она меня уже заметила. Её взгляд, острый и недобрый, прошил пространство, и через мгновение она отцепилась от своей свиты и двинулась ко мне походкой, не оставлявшей сомнений: это служебный визит. Остановилась в шаге, оценивающе осмотрела мой костюм, и её губы сложились в тонкую полоску неодобрения.

— Почему ты до сих пор не принёс присягу Совету? — спросила она без предисловий, будто мы стояли в её кабинете, а не на тысячелетней брусчатке. — Я вчера обновляла твои данные — ты так и не представился местным дворянам!

— А, забыл, наверное, — выдавил я, делая максимально невинное лицо. — Там же, наверное, клятва верности печатям и гербам? Искренне забыл. Думал, главное — не свистеть и не трогать экспонаты руками.

Она не улыбнулась. Вместо этого её взгляд скользнул куда-то за мою спину, и я инстинктивно обернулся. Мой взгляд упёрся в спину того самого пожилого капельдинера, который пять минут назад указывал олигархам путь к туалету. Он теперь стоял, прислонясь к стене, и с тем же каменным безразличием наблюдал за суетой, медленно попивая чай из жестяной кружки.

— Видишь того мужчину? — тихо, но чётко произнесла Васильева. — Это не смотритель. Это Игнатий Сергеич. Глава городского Совета. Тот самый, чью печать ты «искренне забыл» почтительнейше поцеловать.

У меня в голове что-то щёлкнуло. Картинка сложилась: массивные барьеры, наёмники из бюро безопасности, вся эта железная тусовка… И главный человек здесь — в форме рядового музейного служащего, пьёт чай и отправляет владык современности в нужную башню по велению кишечника. Гениально. И страшно.

— Он не любит пафоса, — продолжила Васильева, следя за моей реакцией. — Считает, что истинная власть не должна пахнуть лаком для брони и дорогим парфюмом. Она должна пахнуть старым камнем и чаем с дымком. Если проявишь себя сегодня — не как клоун, а как человек с глазами и головой, — можно будет поговорить.

В её голосе прозвучала деловая, почти механическая интонация, но её внешний вид с этой речью диссонировал. Строгое платье-футляр вдруг выдало деталь, абсолютно не вписывающуюся в образ кадрового служаки: отчётливо выступившие и напряжённые соски, чётко обрисовавшиеся под тонкой тканью. Видимо, новгородский вечер оказался прохладнее, чем предполагал её протокольный гардероб.

— Понял, — кивнул я, стараясь смотреть ей в глаза, а не на грудь. — Задачка на адекватность. А по поводу оперативной обстановки… У вас там это… — я сделал лёгкий кивок в направлении её бюста, — топорщатся. Просто чтобы знали. Могут неправильно понять. В смысле, что вы не по службе, а по личной инициативе впечатлить кого-то пытаетесь.

Васильева не вспыхнула и не смутилась. Она медленно опустила взгляд на свою грудь, затем снова подняла его на меня. В её глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и холодным любопытством.

— Спасибо за бдительность, — сухо отрезала она. — Критерии «вписывания» у всех разные. Кто-то демонстрирует броневики, кто-то — связи, а у кого-то, как я вижу, вся наблюдательность уходит ниже уровня глаз. Это тоже диагностично. Учту в отчёте. Теперь, если закончили инспекцию моего нижнего белья, можете идти. Бал скоро начнётся. И помните про Игнатия Сергеича. Он смотрит на всех. И на тебя тоже, как нового S-рангового.